"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Добро, — наконец выдавил он, и голос прозвучал хрипло, будто он глотал битое стекло. — Твоя взяла, генерал.

План пошел в работу. Наша армия устраивалась лагерем. Людям нужно было переночевать. Враг именно так и должен думать. А прорыв должен быть налегке.

У головного «Бурлака» меня ждал Орлов. За его спиной застыли двенадцать теней. Двенадцать лучших. Головорезы, прошедшие со мной огонь, воду и медные трубы. Я всмотрелся в их лица. Страха ноль. Только веселая ярость цепных псов, которых спускают с поводка.

— Боекомплект — под завязку! — рявкнул я. — Грузить всё, что горит и взрывается!

Началась лихорадочная работа. Гвардейцы, передавая по цепочке боеприпасы, двигались слаженно, как детали единого механизма.

Я инструктировал Ушакова, когда мой локоть тронула рука в тонкой перчатке. Анна Ее глаза — сухие, огромные и страшные в своем спокойствии.

— Вероятность успеха — околонулевая, — ее голос был на удивление спокойным. — Это не риск, а погрешность. Математически это абсурд. Глупость.

— Война — это и есть абсурд, Анна Борисовна.

— Не ходи. — Маска железной леди треснула. — Прошу. Должен быть другой выход.

Я промолчал. Она всё поняла. Аргументы кончились. И тогда, отбросив логику, она бросилась ко мне, вцепилась в плечи, словно пытаясь удержать физически, заземлить, не пустить в этот ад.

Я обнял ее, успокаивая. Ее плечи тряслись от спазма. Через пару минут, я мягко отодвинул ее. Взял ее лицо в ладони, заставляя смотреть мне в глаза. Глаза были красные, а на щечках многочисленные дорожки от слез.

— Анна Борисовна. Присмотрите за Государем.

Развернувшись, я пошел к машине, не оглядываясь. Каждый шаг давался с усилием, будто я шел против ураганного ветра.

У самого трапа путь преградила скала. Петр стоял, скрестив руки на груди, мрачнее тучи.

— Ладно, иди, — буркнул он, глядя куда-то поверх моей головы. — Но учти. Если не вернешься… я все равно тот дворец построю.

Я не совсем понял о чем он. Понадобилось несколько мгновений, чтобы понять. Петр Великий в своем репертуаре. Он про Петергоф говорит.

— И назову его «Смирноф», — он криво, болезненно усмехнулся. — Чтобы каждая собака помнила, какой упрямый идиот у меня был генерал. Мог дворцы строить, а выбрал — сдохнуть в канаве. Так что давай, возвращайся. Не ломай мне план застройки.

Я смотрел на этого гиганта, неуклюжего в своих чувствах, как медведь в посудной лавке. «Смирноф». Злая, черная шутка. Лучшая эпитафия, которую он мог придумать. Значит, ценил. По-настоящему.

— Постараюсь, Государь. Но вы уж фундамент заливайте без меня, если что.

Я протянул руку. Он сжал её так, что хрустнули суставы.

Развернувшись, я начал подниматься по аппарели. Металл отзывался под сапогами.

— Смирнов!

Я замер на середине подъема.

— Если вернешься, — слова давались ему с трудом, словно камни ворочал, — я все равно назову его твоим именем.

— Кого, Государь?

— Дворец.

И резко отвернулся, пряча лицо.

Комок в горле встал поперек дыхания. Я сглотнул, кивнул спине царя и, не говоря ни слова, нырнул в темное чрево стального зверя.

Люк рухнул на место с тяжелым лязгом, отсекая звук. Тьма навалилась мгновенно. Внутри — духота. Вдоль броневых плит, на узких лавках, затаились двенадцать теней. Мои волкодавы.

Я прошел в центр. Тусклый свет масляного фонаря выхватил лица. Справа — совсем пацан, лет восемнадцати, с маниакальным упорством правящий штык оселком. Слева — седой ветеран, перебирающий деревянные четки. Никакого обожания или страха в глазах. Они смотрели на меня как на детонатор. Как на функцию, которая активирует их смерть. Я скользнул взглядом по мальчишке. Ему бы сейчас девок щупать под Псковом, а не глотать французскую пыль. Но я решил иначе.

— Оружие к бою. — Команда вырвалась автоматически.

В ответ — сухая дробь затворов. Я передернул раму своего «Шквала». Механика работала мягко, как часы.

— Вводная простая. Идем на таран. Вектор — прямо. Без маневров. Цель — командный холм Мальборо. Дистанция — до полного контакта.

Я обвел взглядом отряд.

— Огонь ведем непрерывно, но по команде. Задача не перебить их всех, а взбесить. Заставить смотреть только на нас. Орать. Ненавидеть. Мы должны стать мишенью для каждого ствола в этой долине, чтобы дать нашим уйти. Ясно?

— Так точно, Петр Алексеич! — рявкнули двенадцать глоток.

— Вопросы?

Тишина. Вопросов у смертников не бывает.

Я прильнул к узкой смотровой щели. Триплекс резал мир на узкую панорамную полосу. Снаружи всё казалось искаженным, нереальным. Еще и ночь была безлунной, темной. На броне соседнего монстра возвышалась исполинская фигура Петра. Создатель и мое проклятие. Живи, черт упрямый. Строй свою Империю. Она того стоит.

Чуть дальше, у шатра — одинокий женский силуэт. Анна. Не ушла. Смотрит. Я с усилием оторвал взгляд от щели. Не сейчас. Сантименты — в сторону, оставляем только холодный разум. Обещаю, если выберусь из этой передряги живым — женюсь на ней. Я мысленно хохотнул. Хитер я все же, поставил задачу, успех которой нулевой и привязал к тому, чего больше всего опасался — охомутанию.

Механик вцепился в рычаги. Один из лучших у Нартова.

— Полный вперед. Гашетку в пол. Даже если словим ядро в лоб — не сбрасывать. Нам нужно пройти тысячу шагов. Любой ценой. Жми.

Кивок.

Стальной зверь содрогнулся и прыгнул. Двигатель взвыл.

Я прошептал:

— С Богом, братцы!

Глава 8

Лион напоминал взведенный курок перегретого мушкета. Днем город еще удерживал маску благопристойности: по брусчатке улицы Сен-Жан, где ароматы свежей выпечки смешивались с запахом речной тины Сон, деловито громыхали повозки шелкоторговцев. Однако стоило сумеркам сгуститься, поглощая шпили соборов, как настроение менялось. На перекрестках, кутаясь в драные плащи от сырого ветра, сбивались в мрачные стаи ткачи. Из рук в руки, словно запретная святыня гугенотов, переходил засаленный, отпечатанный на серой бумаге листок «Женевского вестника». Шум в тавернах стихал, уступая место выжидающему молчанию.

Стоя у окна комнаты над лавкой суконщика, Жан-Батист Кольбер, маркиз де Торси, наблюдал за площадью. Внизу, в грязи и полумраке, королевские гвардейцы прикладами вбивали покорность в толпу. Город замер в ожидании. Лион жаждал прихода Филиппа Орлеанского и его пугающих, диковинных союзников из далекой Московии.

Маркиз вернулся к дубовому столу, заваленному депешами. Бессонница, терзающая его третьи сутки, наполнила веки тяжестью, однако разум оставался кристально ясным. В неверном свете сального огарка карта Франции казалась