Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

— И что ты отвечал, Государь? — вопрос вырвался сам собой. Статус «чужака» и «пришельца» никто не отменял.

Петр медленно повернулся. В выцветших от балтийских ветров глазах, ясных и пронзительных, не было ни угрозы, ни подозрения.

— Отвечал, что умных бояться — себя не уважать. Дураков страшись, граф. Дурак — он как слепая лошадь в пожар: куда понесет, не ведает, затопчет и своих, и чужих. А умный… С умным всегда можно сторговаться. Если, конечно, знать, как держать узду.

Вместо привычной подозрительности в его взгляде читалась гордость. Причем, за себя, за свое чутье.

— Я ведь сразу смекнул, что ты не прост. С первой встречи, когда ты мне про пушки байки травил. Глаз у меня, Петруха, пристрелянный. Я людей насквозь вижу, как стекло. И в тебе я разглядел мастера, увидел искру.

Он поднял руку и медленно сжал кулак, словно ловил невидимый уголек.

— Я рискнул. Раздул. И вот…

Широкий жест охватил пространство — сад, город, небо с силуэтами дирижаблей.

— … пожар на полмира. Мы запалили этот мир. И теперь он светится нашим огнем.

Тяжелая рука опустилась мне на плечо, едва не пригнув к земле.

— Мы с тобой историю так раскрутили, брат, что историки еще сто лет будут лбы расшибать, пытаясь понять, как это у нас вышло. Из лаптей — в паровозы. Из битых — в хозяева Европы. Из медвежьего угла — в центр мира.

Царь говорил с интонацией, не терпящей возражений.

— Кто бы мог помыслить двадцать лет назад, что англичанка будет у нас в ногах валяться, торговый договор вымаливая? Что австрияк нам руду за бесценок гнать станет? Что в Париже наши «Катрины» небо заслонят? А ведь это мы сделали. Мы.

— Это ваша воля, Петр Алексеевич, — возразил я. Лесть здесь была ни при чем — чистая констатация факта. — Без вашей воли мои чертежи так и остались бы бумажками. Я — механик. Вы — двигатель.

Петр хмыкнул, перенося вес на трость.

— Воля… Воля без разума — это дубина, граф. Ею можно череп проломить, но храм не построишь. Я махал этой дубиной полжизни. И что? Кровь, пот, хребты ломаные, а толку чуть. Стены кривые, фундамент плывет.

Он посмотрел мне в глаза, без намека на улыбку.

— А мы с тобой стали молотом. Кузнечным, твоим паровым. Умным молотом. Ты подкладывал заготовку, указывал точку удара, а я бил. Я прикладывал силу. И мы выковали Империю.

Царь вздохнул, и в этом звуке слышалось колоссальное облегчение.

— Я ведь один был, Петр. Вокруг толпа. А ты…

Повисла пауза.

— Ты пришел и просто встал рядом. В упряжку. Не просил, а давал. Не ныл, а делал. И я понял: вот оно. То, чего мне не хватало.

Нарушая все мыслимые протоколы и этикет, Петр шагнул ко мне и крепко обнял. От него пахло дорогим табаком, дубленой кожей и той неуловимой аурой абсолютной власти, которая въелась в поры навсегда.

— Спасибо тебе, друг. За то, что был. За то, что не сбежал, когда все трещало по швам. За то, что верил в мое безумие, когда даже я сомневался.

Я стоял, оглушенный, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Человек, способный казнить одним движением брови, благодарил меня как равного.

— И тебе спасибо, Государь. За возможность.

— Возможность… — он отстранился, и на губах заиграла легкая улыбка. — Мы из него выжали досуха. Теперь пусть другие попробуют сделать лучше.

Петр выпрямился, оправил кафтан, возвращая себе привычную деловитость.

Я набрал в грудь прохладный осенний воздух. Раз уж сегодня день откровений, то и я поделюсь.

— Тогда и я поделюсь, Государь. — Петр склонил голову набок, внимая. — Десять лет назад я попросил дать мне «вольную». И сейчас могу сказать, что правильно сделал. Железо — вторично. Паровозы, дирижабли, даже «Шквалы», способные выкосить полк одной очередью — всё это инструментарий. Молотки, рычаги, шестеренки. Мертвая, холодная материя.

Взгляд сам собой упал на ладони. Въевшаяся копоть первых лет давно сошла, но фантомный запах машинного масла и пороха преследовал меня до сих пор.

— Ключевая переменная — тот, кто сжимает рычаг. Тот, чей палец лежит на гашетке. Мы вручили им силу, беспрецедентную для человеческой истории. Энергию пара, электричества, знания, опережающие век. Но если внутри оператора сидит дикарь… Если его душой правят тьма и животный страх…

Я поднял глаза на Императора.

— … он использует эту силу, чтобы спалить планету дотла. Дай обезьяне гранату — и джунгли перестанут существовать. Вложи «Дыхание Дьявола» в руки фанатика — и от Рима останется лишь пепел.

Петр щурился на солнце, лицо его окаменело. Он понимал контекст. Он помнил горящий Лондон, помнил Вену. Помнил, как тонка грань между величием и бойней.

— Моя сверхзадача заключалась не в отливке пушек и возведении крепостных стен, — слова лились потоком, формулируя то, что копилось годами. — Я пытался переделать сознание. Изменить саму архитектуру мышления. Научить ценить и грубую силу, и знание, порядок, ответственность. И, как ни парадоксально — человеческую жизнь. Ресурс, который привыкли тратить не считая.

— Вышло? — коротко спросил царь.

— Оглянись, Государь. Посмотри на Алешку. Это правитель, оперирующий законами, а не плахой. Посмотри на внука, грезящего авиастроением, а не отрубленными головами. Взгляни на студентов Академии.

Я вспомнил образ Ломоносова, спорящего с профессурой.

— Они — другой вид. Творцы. Они спорят, ищут, подвергают сомнению догмы. Страх исчез. Ни Бога, ни чёрта, ни царя они не боятся. Уважают Бога и царя — да. Боятся — нет.

Петру не очень понравилась эта фраза, но он давно перестал быть вспыльчивым и попытался понять суть.

— Мы вырастили нацию, способную управлять этой махиной Империей, не отрезав себе руки. Главное теперь — удержаться. Не скатиться обратно в орду. Не превратиться в бездушный механизм, перемалывающий судьбы ради красивых цифр в годовом отчете. Сохранить человечность на фоне чудовищной эффективности.

Петр медленно и весомо кивнул, словно прикладывая сургучную печать к манифесту.

— Прав ты, граф, наверное. Железо ржавеет, камень точит вода. А нутро человеческое… Оно остается. Если мы душу сберегли — значит, не напрасно прожили жизнь.

До нас донесся звонкий женский голос, долетевший из-за живой изгороди стриженого боярышника.

— Петр Алексеевич! Мин Херц! Долго вас ждать? Чай остывает! Пироги с визигой, как велено было!

Анна.

— Иду, Аня! — отозвался я.

Следом вступила Екатерина, смягчая требовательность