Босоногий принц: пересказ Кота в сапогах - Джеки Стивенс

— Теперь я вижу тебя, — сказала она с такой искренностью, что Арчи окончательно потерял связь с реальностью.

Приходя в Благотворительный дом, он думал, что просто помашет принцессе из кухни. Может быть, процитирует пару строк и увидит её улыбку. Да, Эйнсли говорила, что ей одиноко, и предлагала почитать вместе, но когда первый восторг прошел, он напомнил себе, что существуют границы. Их прошлые встречи были частными, и она наверняка захочет, чтобы так оно и оставалось.

Он знал своё место и умел быть тактичным.

Но всё пошло иначе. Принцесса вытащила его на всеобщее обозрение. И где-то по пути он сам поверил в эту фантазию, подпитываясь вниманием детей и самой Эйнсли. Она была идеальной сказочной принцессой и произносила свои реплики со страстью. Слова и жесты сплетались между ними, как танец. Как сон. Мог ли он надеяться, что она тоже видит в нем что-то, чего не замечают остальные?

Всё казалось слишком нереальным. Арчи забыл, что должен говорить дальше. И тут он понял: написанных строк больше не осталось.

Только простое действие, которое могло изменить всё.

— Поцелуй её! — закричали дети со своих мест на полу. Софи аж подпрыгнула на коленях от волнения. Даже «злодейские» мальчишки начали подпевать.

Все они знали, чем должна заканчиваться любая сказка.

Лишь Арчи всё еще медлил.

— Поцелуй её! — снова закричали дети.

Но ведь есть же границы, верно? Должны быть. Эйнсли — принцесса. Он — сын мельника, ничтожная мышь. Как все остальные могли об этом забыть?

— Я не могу поцеловать её, — выдохнул он. Он даже не мог больше использовать поддельный фальцет Андердольфа. Это казалось слишком большой ложью.

— Возможно, и нет, — сказала Эйнсли, но наклонилась вперед с озорным блеском в глазах. Пока Арчи носил маску Андердольфа, казалось, что он вел в их игре, но теперь, когда он снова почувствовал себя сыном мельника, их роли полностью поменялись. И если Арчи-мельник был мышью, то принцесса была кошкой, готовой к игре. — Но такой искусный актер, как ты, должен знать, как это делается в театре. — Она протянула руку и коснулась его щеки, словно они и впрямь были влюбленными.

Её губы приблизились, склоняясь к нему, и его сердце пустилось вскачь.

Неужели она правда это сделает? Придут ли гвардейцы, чтобы отрубить ему голову, как только всё закончится? Но, пожалуй, именно такой смерти Арчи и желал… Трагичной. Романтичной. Он не мог представить, что хочет от жизни чего-то большего, чем прикосновение этих сочных, алых губ, пусть даже на мгновение.

Затем Эйнсли прикрыла его губы большим пальцем, так что они не соприкоснулись, пока её ладонь на щеке скрывала их от зрителей. Сценический поцелуй.

Но она была близко. Так близко. Он чувствовал запах лаванды в её волосах, тепло её улыбки. Пусть это была лишь иллюзия, но она была прекрасна.

Его лицо наверняка стало ярко-красным на виду у всех детей — Арчи был еще слишком молод и светловолос, чтобы на его щеках росло что-то, кроме легкой щетины. Проклятье.

Дети смеялись и аплодировали. Эйнсли потянула его за руку, жестом приказывая подняться с колен и вернуть свой прежний рост — он был как минимум на голову выше миниатюрной принцессы, которая всё равно полностью его подчинила. Он поклонился, пока она приседала в реверансе перед публикой.

И когда шум начал стихать, он всё еще не знал, куда деваться.

Эйнсли всё еще держала его за руку.

— Я… мне пора идти печь хлеб, — сказал он, пытаясь найти достойный способ сбежать.

Она лишь крепче сжала его руку.

— Да. Идем.

Арчи моргнул:

— Вы умеете печь хлеб?

— Нет, но я подумала, ты мне покажешь. Я ведь учу тебя охотиться.

Арчи поморщился, но даже это движение было частью игры, ведь он не мог перестать улыбаться.

— Не так громко, принцесса. Некоторые из этих детей всё еще меня уважают.

Она рассмеялась:

— Тогда скорее веди меня на кухню, пока я не сболтнула еще чего-нибудь.

Что ж, энтузиазм принцессы был заразителен. Благородная и проворная, игривая и яростная — принцесса Эйнсли была кошкой, а Арчи — мышью, которая отчаянно хотела быть пойманной.

Он не выпускал её руки, ведя на кухню. Один из гвардейцев последовал за ними, но он, кажется, был вполне доволен возможностью стащить сахар из вазочки и притвориться частью мебели.

Арчи тоже начал их игнорировать.

Он нашел фартук, чтобы защитить платье Эйнсли, но даже когда он пытался соблюдать приличия в своих инструкциях, девушка не желала слушаться. Болтая о своих любимых старых сказках, она увлеченно вгрызлась в тесто и с особым энтузиазмом взялась за яйца. Арчи пытался следить за её словами, но одного взгляда на неё было достаточно, чтобы его чувства переполнились.

Вскоре на её щеках появился налет муки, и Арчи не мог отвести глаз.

Ему хотелось коснуться её лица так же, как она касалась его, но он не смел.

— Ну, что теперь? — спросила она, вырывая его из оцепенения. Тесто уже было замешано в липкий шар. Как всё произошло так быстро?

— Теперь? О, ничего. Оно должно подняться, так что я обычно просто оставляю его матронам. — Он поспешно занялся уборкой рассыпанных ингредиентов. Он не совсем понимал, в какую игру играет принцесса, но ему нужно было взять себя в руки.

— Это весело! — сказала Эйнсли, развязывая фартук и отряхиваясь от муки. — Я бы хотела попросить тебя повторить это на следующей неделе, но не могу. Отец хочет, чтобы я поехала с ним в тур по королевству. Он делает это каждый год, чтобы пообщаться с лордами сейчас, когда дороги расчистились, и до Весеннего фестиваля. Мы вернемся только через месяц. Но ты ведь придешь и проследишь, чтобы дети получили хлеб, даже если меня не будет?

— Я всегда прихожу, — ответил Арчи почти обиженно. Да, присутствие принцессы было сказочным бонусом, благословением всей жизни, но это была не единственная причина его визитов. Были еще Софи, и Хэмиш, и близнецы, которые вечно что-то ломали… Все они.

Эйнсли улыбнулась.

— Всегда, — согласилась она, словно произнося клятву из пьесы. — А потом будет фестиваль. — Она повесила фартук, но когда обернулась, её лицо немного помрачнело. — Точнее, мы должны провести фестиваль. Я всё прошу и прошу отца открыть замок для всех, как мы делали «до».

Она имела в виду «до чумы». С этим словом было связано столько тяжелых воспоминаний, что люди не любили произносить его вслух, но все знали, что означает это «до».