Эльфийский сыр - Екатерина Насута

Они обе замолчали.

Женщина в гробу лежала… лежала.

Что еще сказать?

На Таську похожа? Или наоборот, Таська на матушку? Нет, какое-то сходство есть, но вот чем дальше Бер всматривался, тем яснее понимал, что не все-то так… просто?

Обычно?

Слов не найти.

Женщина была худа, но даже не в худобе дело. Она словно бы становилась прозрачной? Плотность теряла? Менялась?

– Вот и вышло… – говорить об этом было тяжело, но Таська продолжила: – Когда… стало понятно, что мама Любима беременна, то… ходить начала моя.

– Наша.

– Василиса.

– Да… и притом сама она скрывала, что тоже…

– Это вредно?

– Никто не знает. Но видишь… какая я родилась?

– Красивая, – сказал Бер. – Очень.

– Ну да… только вот толку-то… кому нужна жена, которая ударом кулака стену сломать способна?

– А ты можешь?

– Могу.

– Покажешь?

– Потом… но вот… потом уже скрывать стало невозможно… и мама Вася призналась. Она… она потом говорила, что было страшно. Очень. Что… Любима и без того была в ужасе… Узнать, что твой муж – вовсе не тот человек, за которого себя выдавал… что он обманщик и мошенник. Что оставил множество долгов. Что почти разорил все… А тут еще и это… – Таська обняла себя. – Что предал не только он.

Бер подумал и тоже обнял.

Потому что это было правильно. А еще понял, что политика политикой, закон законами, но к этому дому он Свириденко не пустит.

Просто не пустит, и все. И плевать на все законы.

– Я родилась раньше срока… – Рассказ продолжила Маруся. – И в больницу мама не поехала. Аленкина матушка помогала… и помогла. Она же выпаивала… только… там не излом случился – разлом души. И ей нельзя было ходить вниз. Но и наверху оставаться тоже нельзя… а еще, когда тьма копится, она… давить начинает. Всем тяжело… выплеснуться может. И мама решилась… стала уходить. Не на час или там ночь… на два дня. На три… потом на неделю… честно говоря, я ее плохо помню. Можно сказать, что совсем не помню… точнее, помню, как нас с Таськой сюда приводили. Показывали… мы играли.

Бер осмотрелся.

Да уж… место для игр было мало подходящим.

– Мама Вася разговаривала… просила очнуться… просила вернуться. И прощения тоже. И иногда мама Любима просыпалась. С каждым разом все реже, но я помню, что она брала меня на руки и мы уходили. Как-то даже вот чай на кухне пили.

– Они помирились, – добавила Таська. – Только… это случилось уже поздно. А может, мир – одно, а простить оказалось сложно… или просто принять вот это все. Она сама хотела сюда вернуться… и тьма звала.

– И как все… завершилось? Извините, что лезу. – Сашка выглядел несколько смущенным, что не вязалось с битой физией. – То есть она… умерла? Мертва к настоящему моменту?

– Не совсем. – Девушки переглянулись. И Маруся указала куда-то на стену. – Там… дальше дверь. Сейчас… открою.

Глава 30,

снова повествующая об артефактах старинных и о том, кто виноват и что делать

Сегодня мой новый психолог с уверенностью заявил, что уберет весь звездец из моей жизни. Но как?! Это же ж несущая конструкция…

Из дневника одной леди

Наверное, когда-нибудь Маруся к этому привыкнет.

К мягкой тьме, что отступает, прячется в камень. И сидит там, ждет своего часа, зная, что дождется. Она не страшная, нет.

К ступеням вниз. Бесконечным. И крадущим звуки.

К мягкому покалыванию в пальцах и шелковой глади дерева.

К свету, отраженному гранями хрусталя. Он наполняет весь зал, и когда-то давно, в детстве, эти огонечки манили. Они звали играть, и Маруся играла. Ловила. Накрывала их ладонями и смеялась, потому что огонечки разбегались. А потом спешили, собирались вместе, наполняя мерцанием сложенные лодочкой руки. И казалось, что Маруся держит не свет, а драгоценные камушки.

Много-много драгоценных камушков.

Можно привыкнуть даже к тому, что мама спит. Это как раз и не вызывало удивления. Детская психика пластична, да и выглядело все не так и страшно.

Поначалу.

Это уже взрослым осознаешь, насколько все было не нормально.

Камень отзывается на прикосновение. А вот и дверь, еще одна, найти которую человеку несведущему невозможно, не говоря уже о том, чтобы открыть. Но сейчас хватает прикосновения.

И только тьма ластится к рукам, словно наново знакомясь.

Обещая, что рано или поздно…

Рано…

Или поздно?

Или…

Здесь сумрачно. Свет есть. И Маруся сама заставляет разгораться огненных мотыльков, что спрятались под колбами ламп. Два слева. Три справа. Отсветы падают на стены.

Здесь камень иной.

Он темен, сплетен из всех оттенков зелени. Он создает узоры, и в узорах этих каждый видит свое. Когда-то они с Таськой играли, высматривая каждая свою картину. Ее не только надо было увидеть, но и суметь показать. А где играли… какая разница.

Не пугало.

Как могут испугать статуи?

Даже такие вот… живые…

– Это… что? – голос Сашки садится.

– Это… наверное, это можно назвать семейной усыпальницей. Или частью ее… уцелевшей. – Маруся осматривается. – Когда-то… когда… они уходили, то… тела…

Неправильно называть статуи телами, но и нужного слова Маруся найти не могла.

– Здесь оставляли… долго. А потом построили новое поместье. И решили, что нужно обустроить нормальную усыпальницу, чтоб не хуже других.

Наверное, тогда и появилось желание стать как все… занять подобающее место и все такое. Или нет?

– Ну а потом случилась война.

И усыпальница исчезла.

Вместе с особняком и памятью рода. Кто и как решил уйти отсюда? Хотя… Маруся в чем-то понимает. Сложно жить, зная, что тебя ждет в конечном-то итоге.

– Поэтому и уцелели лишь те, кто… в последние… столетия. Вот там мой прапрадед… Миробор Вельяминов. Он был героем той самой войны с Наполеоном. И земли восстанавливал. Ушел вниз в тысяча восемьсот пятьдесят третьем… а окончательно – спустя десять лет. Его сын… а это мой прадед…

У каменных мертвецов живые лица.

И не страшные. Нисколько.

Главное, сколько ни всматривайся, ни обреченности, ни страха. Покой. Уверенность… и даже радость.

– И мама… видишь? – Маруся остановилась рядом с женщиной, на которую совсем не была похожа. Она честно сравнивала себя с фотографиями. И с этим вот лицом, родным каждой чертой и все-таки чужим… – Свет жизни еще не погас.

Она коснулась огонька, который дрожал, бился под полупрозрачной каменной оболочкой.

– Значит, она еще может… вернуться… в теории. Если захочет. – Последнее слово далось с трудом. – Я прихожу сюда… разговаривать.