Эльфийский сыр - Екатерина Насута
– Балеагар-Изгнанник…
Это имя стерло горечь.
И заставило тряхнуть головой, сбрасывая тонкие путы сна.
– Эта женщина была не совсем человеком. В ее крови горела светлая сила, но мой прапрадед… сам понимаешь, право Чистой крови отменили лишь двести лет тому…
– Сто восемьдесят семь.
– Именно. В те же времена закон был весьма строг. – Она делала паузы, подбирая правильные слова. – Да и теперь находятся те, кто не принял перемены.
С переменами у Первородных тяжело. Особенно у тех, кто подобрался к рубежу первой сотни лет, словно бы тело, достигнув пика развития, замирало. А следом замирали и разум с душой.
Мысль была… неожиданной.
Новой ли?
В этом Калегорм сомневался.
– Балеагар был призван к отцу. И там, стоя пред Советом, говорил. Его речи были полны силы. И во многих душах пробудили они понимание, которое, впрочем, иные сочли опасным. Угрожающим… нас ведь мало. А людей наоборот. Так говорили они.
А еще – что смешанные браки размоют, растворят благословенную кровь.
И Первородные исчезнут.
И все-то иные тоже исчезнут, оставив мир лишь людям.
– Балеагар был изгнан, – произнес Калегорм вслух.
Он помнил тот свиток нетленного шелка, перевязанный алой нитью. И выцветшие письмена, которые оказались куда более подвержены времени.
– Скорее уж он сам покинул отчий дом, отказавшись от престола и власти. А с ним ушла дюжина юношей и дев, которые пожелали открыть себе новый мир.
И в числе их – Мальбрик Медвежье Ухо.
Странное прозвище для Перворожденного.
– Мой прадед и его сын сказали друг другу много обидных слов. И отвернулись. И отреклись, сказав, что никогда-то больше не желают видеть друг друга….
Балеагар сочетался браком с человеческой женщиной, имя которой было забыто… Впрочем, теперь Калегорм полагал, что случилось это не само собой. Имя вполне можно и вычеркнуть из хроник.
Убрать лишнее.
– И было сказано, что отныне Балеагар не считается более сыном Предвечного леса, как и все-то, кто пошел за ним, поправ закон и слово Старших.
Стоит ли винить их, искавших иной жизни?
Калегорм и сам помнил, пусть и смутно, себя, молодого, желавшего… чего-то. И не отпускает ощущение, что, если бы ему удалось услышать зов своей души и понять, чего именно он желает, он не маялся бы ныне.
– Возможно, время и залечило бы раны, – продолжила Владычица с печалью. – И мой прадед простил бы своего непослушного сына, а тот – простил бы упрямого отца, как оно часто случается. Однако произошло то, что произошло. Низвергнутая тьма нашла новое воплощение, едва не прорвав завесу мира. Барьер был еще слаб, а тьмы… тьмы оставалось много… тогда на пути ее и встала дюжина храбрых.
А еще юных и отчаянных.
Тех, о ком стыдливо умалчивают семейные легенды. И разве что в сухих строках списков, посвященных судебным тяжбам, эти имена и сохранились.
– Тогда мой прадед, оскорбленный неуважением, которое, как ему казалось, проявили люди, не откликнулся на зов.
И двенадцать родов осиротели.
Впрочем…
…Неонис Светлоликая была изгнана из рода за деяния…
…Танлил Папоротник был изгнан…
…Мальбрик…
Был изгнан.
Один год.
И не дюжина их вовсе. Тринадцать. Но дюжина звучит интересней. Все ж и Первородные порой склонны к упрощению.
А свитки сохранились. Надо же, когда-то его удивило, что их так много за один-то период. Но удивления оказалось недостаточно, чтобы Калегорм начал поиски. Или хотя бы обратился с вопросами.
Город суетился, там, внизу.
Огни витрин.
И фонари.
Дороги, словно нити, на которые кто-то нанизал бусины машин. Привычная картина. И все же что-то изменилось…
– Они остались там, верно? – Калегорм положил руки на стекло, а затем, повинуясь престранному порыву, прижался к нему и лицом, дохнул, глядя, как по прозрачной стене расползается пятно его дыхания. Свидетельство того, что он еще жив.
Почему-то.
– Остались. Все, кто ушел. Они отдали свою силу, жизнь и кровь, чтобы не просто закрыть врата… Балеагар был известен как величайший Создатель…
Артефактор.
Люди называют таких артефакторами.
– Он как-то сумел связать тьму и свет воедино, ибо и то, и другое – часть мира… Знаю, что он обратился к Подгорным духам, и к иным… и многие откликнулись.
– Не Предвечный лес?
– Нет… мой прапрадед счел, что Предвечный лес заплатил высокую цену. И напомнил слова отречения. Тогда и сын его сказал, что отныне в тех землях детям Предвечного леса не рады. И что раз уж они полагают себя выше земных дел, то и не стоит в эти дела вмешиваться. Пока их не позовут.
Владычица замолчала.
Ненадолго.
– И его слово было услышано. Миром ли. Теми, кто стоит над миром. Главное, что мой дед и мой отец пытались попасть к… тому месту, но не смогли. Не знаю, как вышло, что мой внук сумел пересечь границу.
Вдох.
И выдох.
Между ними – удар сердца. Медленный и тягучий, будто кровь становится тяжелой. И это тоже признак… верный признак.
Впрочем, завещание давно написано.
А родные…
С семьей не сложилось. Возможно, правы те, кто говорит, что Калегорм уродился с искривленной душой. Возможно, просто не судьба.
Или характер виноват.
Характер у него тоже своеобразный.
Главное, что дела его давно приведены в порядок. Да и так… Он мог бы уйти и год тому, и пять, и десять. А он все медлит. Почему?
Калегорм и сам не знал.
– Теперь он выразил намерение связать жизнь с девушкой из рода, что поставлен был хранить творение Изгнанника. И ему нужна помощь.
– Это шанс?
Не для Калегорма. Он давно свои потратил.
– Да. Для Предвечного леса. То, что случилось, случилось давно и по нашим меркам, но… иные раны долго не зарастают. Мой прадед ушел к предкам вскоре после известия о смерти Балеагара… и его сын, младший брат, чье сердце разрывалось от боли, приказал забыть… вычеркнуть имена и саму память о тех, кто был виновен в расколе. Как ему казалось…
И воля была исполнена.
Ни песен.
Ни саг.
Пара строк в замшелых списках, интересных лишь весьма узким специалистам. Кажется, до Калегорма те списки судебных постановлений никто и не брал в руки.
– Он был молод. Ему казалось, что воли высочайшей достаточно. Но память не подчиняется воле, даже если это воля правителя. И каждая семья оплакивала потерю… и оплакивает по сей день. Ты сам знаешь, что любое древо время от времени теряет ветви.
