Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Ка'нин прибежал первым.
— Что случилось?! — Он окинул их взглядом, явно пытаясь понять масштаб катастрофы. — Вы выглядите так, будто вас пожевал и выплюнул штормовой зверь!
— Река, — коротко ответил Иллидан. — Грум упал. Я его вытащил.
— Вытащил? Из реки? — Ка'нин посмотрел на бурный поток, который был виден отсюда. — Из той реки? У порогов?
— Да.
Ка'нин открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Ты… ты безумец. Там же водовороты. Там же утонуть легче легкого!
— Я заметил, — сухо ответил Иллидан.
— И ты всё равно прыгнул?
— У меня не было времени на размышления.
Это была не совсем правда — время на размышления было. Просто размышления не имели значения.
Ка'нин смотрел на него с выражением, которое Иллидан не мог полностью прочитать. Удивление, да. Уважение, возможно. И что-то ещё — смутное понимание во взгляде.
— За своего зверя, — сказал Ка'нин тихо. — Ты рисковал жизнью за своего зверя.
— Он не просто зверь.
— Я знаю. — Ка'нин кивнул. — Теперь — знаю.
Он помог Иллидану добраться до хижины, поддерживая его с одной стороны. Грум плёлся следом, периодически тычась носом в ногу хозяина, как будто проверяя, что тот всё ещё здесь.
Вечером пришла Цахик.
Иллидан лежал на своём ложе, слишком измотанный, чтобы двигаться. Нира'и принесла какую-то мазь для царапин — она оказалась на удивление эффективной, боль утихла почти сразу. Тсе'ло притащил еду — целую гору еды, явно рассчитанную на троих, хотя их было двое (если не считать Грума, который съел свою долю и теперь дремал в углу). Ави'ра зашла ненадолго, молча посидела рядом, потом ушла — но её присутствие было неожиданно… тёплым.
Цахик вошла без стука — впрочем, она всегда входила без стука, как будто обычные правила вежливости к ней не применялись.
— Я слышала, — сказала она, опускаясь на корточки рядом с его ложем. — О реке. О том, что ты сделал.
— Новости быстро распространяются.
— В деревне — всегда. — Она посмотрела на него своим проницательным взглядом. — Как ты себя чувствуешь?
— Физически — терпимо. Царапины заживут, мышцы восстановятся.
— Я не про физически.
Иллидан помолчал, обдумывая ответ.
— Странно, — сказал он наконец. — Я чувствую себя странно.
— Расскажи.
Он попытался сформулировать то, что крутилось в голове с того момента, как они выбрались на берег.
— Я прыгнул в воду без расчёта. Без плана. Просто… прыгнул. Мой разум говорил, что шансы минимальны, что риск слишком высок, что логичнее остаться на берегу. Но я не слушал. Не мог слушать.
— И что ты чувствуешь по этому поводу?
— Не знаю. — Он покачал головой. — С одной стороны — это… пугает. Всю свою жизнь я полагался на расчёт, на анализ, на холодную логику. Это было моим преимуществом. А сегодня я отбросил всё это и действовал чисто на инстинкте.
— С другой стороны?
Иллидан посмотрел на Грума, который дремал в углу. Его бока мерно поднимались и опускались, никаких следов недавнего ужаса.
— С другой стороны… я не жалею. Ни на секунду. Если бы мне пришлось выбирать снова — я бы сделал то же самое. Без колебаний.
Цахик кивнула, как будто он сказал именно то, что она ожидала.
— Знаешь, что отличает настоящего воина от просто бойца? — спросила она.
— Что?
— Боец сражается за цель. За победу. За выживание. Воин сражается за что-то большее. За то, что любит. За то, во что верит. За то, что готов защищать ценой собственной жизни.
Она указала на Грума.
— Сегодня ты показал, что есть что-то, что ты любишь больше, чем собственную жизнь. Больше, чем свою гордость. Больше, чем свой драгоценный расчёт.
— Это делает меня слабым?
— Это делает тебя живым. — Цахик улыбнулась. — По-настоящему живым, а не просто существующим. Слабость — это когда привязанность заставляет тебя принимать глупые решения. Когда ты жертвуешь многим ради малого. Когда твоя любовь слепа и разрушительна.
Она помолчала.
— Но то, что ты сделал сегодня — это не слабость. Ты оценил риски. Ты знал, что шансы низкие. И ты всё равно прыгнул — не потому, что не понимал опасности, а потому что понимал, и всё равно решил, что это стоит того.
— Я не решал, — возразил Иллидан. — Моё тело двигалось само.
— А это и есть настоящее решение. — Цахик поднялась. — Когда тело знает раньше, чем разум успевает подумать. Когда ответ приходит из того места, где живёт то, что делает нас нами.
Она направилась к выходу, но остановилась у занавески.
— Эйва видела, что ты сделал, — сказала она, не оборачиваясь. — Она видит всё, что происходит с её детьми. И с теми, кто становится её детьми.
— И что она думает?
— Это ты у неё спросишь сам, — ответила Цахик. — Когда будешь готов услышать ответ.
Она ушла, оставив его наедине с мыслями.
Ночью Грум проснулся от кошмара.
Иллидан услышал это — не звук, скорее ощущение через связь между ними. Волна страха, паники, ощущение утопания. Грум дёргался во сне, его лапы молотили воздух, из горла рвались тихие скулящие звуки.
Иллидан встал — его тело протестовало, мышцы болели, но это было неважно. Он подошёл к Груму, опустился на колени рядом, положил руку на его бок.
— Тише, — сказал он. — Это сон. Просто сон. Ты в безопасности.
Грум дёрнулся, открыл глаза — дезориентированные, испуганные. Его взгляд нашёл Иллидана, и что-то в нём изменилось. Страх отступил, сменился узнаванием, потом облегчением.
Он ткнулся носом в руку Иллидана. Его хвост слабо качнулся — не виляние, скорее просто движение, подтверждение присутствия.
— Я здесь, — сказал Иллидан. — Никуда не уйду.
Грум издал тихий звук — благодарный, усталый. Потом закрыл глаза и снова уснул, но на этот раз — спокойно, без дёрганий и скулежа.
Иллидан остался сидеть рядом с ним ещё долго, гладя по боку, чувствуя под рукой мерное биение сердца. Он думал о том, что сказала Цахик. О том, что делает разумное существо по-настоящему живым. О привязанностях и слабостях. О любви и силе.
И о том, что, может быть — только может быть — то, что он считал слабостью всю свою жизнь, на самом деле было силой другого рода. Силой, которую он отказывался признавать, потому что она пугала его больше, чем любой враг.
Силой быть уязвимым. Силой заботиться. Силой любить что-то настолько сильно, что готов рискнуть всем ради этого.
Грум вздохнул во сне — глубоко,
