Напарник оборотня - Анастасия Деева
Тимур снова замолчал, погружаясь в воспоминания о днях, когда портреты обитателей больницы приходилось себе рисовать в воображении, ориентируясь лишь по голосам и запахам. Ему казалось, что та девушка, пришедшая в его мир, полный темноты, была светловолосой и с веснушками.
— Я с ней познакомился, когда к ней уже полмесяца никто не приходил. Все к тому времени поставили на ней крест. Её душила страшнейшая обида… На том мы и сошлись. Оба думали: жизнь — кончилась, больше ничего хорошего не будет… В тот день, Марта, я лежал на своей кровати и пытался вспомнить, как выглядит небо. Знаешь, мы настолько привыкаем видеть его постоянно, что перестаём замечать… А мне тогда неудержимо захотелось увидеть небо. До хруста оставшихся зубов, Марта! До хрипа!
Она положила голову к нему на плечо, и он осторожно погладил её кисть. Датчики фиксировали касание, и движение далось ему просто, как и все другие возможности рук. Не было только человеческих тактильных ощущений. В те чёрные дни, о которых он рассказывал, даже в голову не приходило, что у него появится подобная возможность.
— Я лежал и представлял небо. Хотелось видеть его солнечным, полным перистых облаков и солнца. Даже не так… Полным ветра и белых ватных баранов… Но на ум приходили только тяжелые от капель дождя свинцовые тучи. — Тимур, который никогда не отличался красноречием, сам не замечал, как из глубин сердца лились слова, которые в обычной жизни он никогда бы не произнёс. — Знаешь, ко мне в тот период приходили и родители, и друзья. Парни из воинской части на сутки прилетели целым кагалом. Представляешь, с Кавказа — в Казань? Я предателем себя чувствовал, когда службу оставил. А тут — они… Фруктов навезли — чуть ли не ящиками… Весь этаж накормить можно было… Долго шумели. Так сильно, что сестричка не справилась, и только вместе с доктором ей удалось их угомонить…
Он снова улыбался. Там, в Карачаево-Черкессии, у него остались настоящие друзья. Они совсем не походили на «полезных» людей, с которыми постоянно пыталась его свести Регина. Ни один из этих «важных начальников» к нему не пришёл. Из банка, где он работал, позвонили пару раз, ограничившись дежурной фразой: «Поправляйтесь, Тимур Булатович».
— Ко мне приходили все. Родители, сестра, бабушки, дед… Он у меня один остался… Ребята из школьной секции легкой атлетики заглянули… Хотя, казалось бы, столько лет прошло… Парни из военного училища, кто в Казани остался… — он чуть улыбнулся, и добавил сухо и жестко: — Только жена так и не появилась. Адвоката прислала. Вот и всё… Пусть к шайтану катится… Аллах ей судья. Остальные были… хотя бы по разу. Но, знаешь, я чувствовал, это — ненадолго. Знал, что скоро и меня начнут забывать… Калек быстро забывают. Я дал себе — неделю. Если ничего не изменится, решил, что разбегусь и… вышибу головой окно. У нас, у спецназа, головы крепкие. Решимости мне бы хватило.
Он снова замолчал. Много лет Тимур жил с этими загнанными вглубь воспоминаниями, а сейчас пытался от них избавиться. Хотел, чтобы спрессовавшийся ком из боли, обиды, отчаяния, загнавший его в замкнутый мир, перестал отравлять жизнь. Надо было выговориться, выгрузить из себя прошлое.
— Я лежал и представлял небо… Слышу: в коридоре шаги. Тихие, корявые, шаркающие… Будто маленький ребёнок переставлять ногами учится и за стенку держится. Я не знал, чьи они. Этими кривыми, неуверенными шагами кто-то подошёл ко мне и сел рядом на кровать. Я, кстати, тогда в палате один был, у меня соседей выписали… Я по запаху её узнал… Ту девушку.
Тимур замолчал и задумчиво посмотрел вдаль, пытаясь припомнить каждую подробность случившегося судьбоносного разговора.
— Знаешь, что она сказала? «Тимур, а я сегодня хотела выброситься…» Я ей: «Правда?» Она: «Ага. Всё для себя решила. Надоело жить обузой. Да и жизнь ли это? Так и проведу годы, прикованная к постели, никому не нужная…», — он снова замолчал, собираясь с мыслями. — Слышу, голос дрожит у неё. Плачет. «Мне, — говорю, — нужная». Она смеётся сквозь слёзы: «Ну, да. Парень — без рук, девочка — без ног. Вместе мы — полноценный человек… Только не про это я тебе решила рассказать». Дальше она заговорила громко… Слышу, в её голосе и смех, и слезы, и ещё… знаешь, то, что никогда не слышал…
В этот самый момент где-то на улице из-за облаков выглянуло солнце, и его лучи, проникнув в комнату, озарили лицо лейтенанта. Он взглянул в сторону окна и широко улыбнулся.
— Знаешь, что она мне сказала? «Ты — дурак, Тимур! Ты — дурак, и это — не лечится! Я на ногах пришла! Сама!» Только тут до меня дошло… Она же лежачая была, не вставала. Это к ней в палату приходилось ходить, а она сама — не поднималась! Меня тогда до дрожи пробрало. «Я сегодня хотела выброситься! — говорит. — Сползла с кровати, подползла к окну. Пока никто не видел, подтянулась по батарее, оперлась на подоконник, потянулась окно открыть и… поняла, что — стою! Тимур! Я — стою! На своих ногах!»
Марта не замечала, что слушая рассказ лейтенанта, плачет.
— У неё слёзы — градом. Она прижалась ко мне, как к самому близкому человеку. Она то рыдала, то смеялась, то шептала, то заикалась… как безумная. И говорила, говорила, говорила… Она сказала, чтобы я не сдавался, чтобы боролся до конца. Чтобы ждал, надеялся и верил. Она говорила, что бывают в жизни чудеса, чтобы я не вздумал с собой ничего делать… Марта, что-то во мне в тот момент сдвинулось. Какой-то комок внутри разошелся, разорвался. Дышать легче стало. Тогда я дал себе слово, больше никогда не сдамся, что буду
