Вперед в прошлое 15 - Денис Ратманов
Взгляд нашел главрежа в первом ряду. Он не смотрел на сцену, он вперился в пол и теребил складку кожи на переносице, нервно притопывая.
Да, неискушенному зрителю тяжело так долго воспринимать иносказания в стихах. Я пробежался взглядом по лицам, интересно было увидеть реакцию Веры и Гаечки, но быстро не нашел их в полном зале, а отвлекаться не хотелось.
Выпроводив гостя, Фауст попытался отравиться, но я заподозрил, что до многих опять не дошло, что он захотел сделать.
Теперь-то я понял, в чем сложность и почему главреж был так сильно против этого спектакля. В большом городе на него пришли бы ценители, публика искушенная и подготовленная и, возможно, оценила бы. Или ужаснулась самодеятельностью. В нашем городе пришла публика крайне неискушенная, и нужно выше себя прыгнуть, чтобы заинтересовать зрителей.
Звон пасхальных колоколов нашу публику не взбодрил. Публика ждала активных действий, битвы бобра с козлом, ей было сложно разбираться в глубинных мотивах героя, и все яснее я понимал, что это провал, люди скоро начнут расходиться.
Дальше были пасхальные гуляния, разговоры, простому люду непонятные. Главреж становился мрачнее и мрачнее. Зрители — апатичнее и апатичнее.
И вот наконец Мефистофель вернул интерес. Все-таки дело в харизме актеров, Фауст был серым и старательным, а нечистый — чертовски харизматичным. Когда он стал соблазнять Фауста, зрители прониклись, Крючок аж крикнул:
— Мужик, не ведись!
Илона Анатольевна покачала головой и бросила на Крючка осуждающий взгляд. Но на самом деле это — хороший знак, значит, публика вовлеклась.
Фауст воскликнул:
— По рукам!
Едва я миг отдельный возвеличу,
Вскричав: «Мгновение, повремени!» —
Все кончено, и я твоя добыча,
И мне спасенья нет из западни.
— Ну блин! — воскликнул Крючок. — Шо ты творишь!
Мефистофель протянул Фаусту колбу с зельем, тот выпил, повернулся к публике спиной, типа смотрелся в зеркало, щупал лицо. А когда обернулся, стал молодым (актер содрал бороду и кустистые брови. Зал зааплодировал.
На этом первая часть спектакля закончилась, объявили антракт. Зал загрохотал спинками стульев, люди потянулись к выходу, загудели. Я скосил глаза на главрежа, который так и сидел, вперившись в пол. Вскочил он внезапно, как распрямившаяся пружина, и устремился за кулисы. Донесся его возмущенный голос.
Выходя из зала, я поглядывал на лица и ничего не понимал: кто-то выглядел равнодушным, кто-то — разочарованным. Подростки из нашей школы в холле окружили Веру Ивановну, которая им объясняла, что происходит. Спектакль никто не обсуждал, но особого восторга на лицах я не увидел.
Кто-то пошел в буфет, кто-то — на улицу курить. Я тоже выскользнул из здания, чтобы посмотреть, есть ли отток зрителей. Курильщики выстроились возле ступеней и обсуждали что угодно, только не спектакль. Некоторые пары, в основном молодые, все-таки решили уйти, что я счел плохим знаком.
Постоял на ступеньках, послушал разговоры, зашел в буфет. Там толклись алтанбаевцы. Егор меня увидел, поднял руку, и я подошел к их столику. Парни шиковали, ели бутерброды с колбасой.
— А когда Наташа будет? — спросил Крючок.
— Во втором акте появится и будет до конца, — сказал я, а сам думал, как вместят в сценарий Елену прекрасную. Ну не собираются же они мариновать народ до двенадцати ночи? И почему я раньше не спросил?
Или все закончится трагедией с Маргаритой? Но я видел Елену в гримерке. Очень интересно, посмотрим.
— А че будет дальше? — спросил Зяма.
Говорить, не говорить? Пожалуй, скажу, но не все.
— Фауст будет совращать Наташку…
— Сука, — прошипел Алтанбаев. — И че, совратит?
— Этого я вам не скажу, смотрите.
Зяма пожаловался:
— Я б уже ушел, если честно. Такая нудятина. Бла-бла-бла. Бла-бла-бла.
— Угу, — кивнул Понч. — Нудятина.
— И я ушел бы, если б не Наташа, — признался Крючок.
Когда мы вернулись в зал, я отметил, что свободных мест стало больше. Может, вернутся еще. Как выяснилось чуть позже — не вернулись.
Второй акт начался с Наташки, и зал взорвался овациями — еще бы, столько терпели, ждали ее. Она просто шла по улице в скромном платье в пол. Навстречу двигался Фауст, и вдруг он замер, сраженный ее красотой.
— Рад милой барышне служить.
Нельзя ли мне вас проводить?
— Пошел на фиг! — заорал Крючок.
«Хорошо, что на фиг, а не куда подальше», — подумал я.
Играл рояль, потому его голос не прозвучал громко, как выстрел.
— Я и не барышня и не мила,
Дойду без спутников домой, как шла, — ответила Наташка, и алтанбаевцы успокоились.
Вроде бы зрители оживились, особенно — женщины. Дальше Фауст, довольно достоверно пылая страстью к красавице, просит Мефистофеля свести его с Маргаритой. Опускается занавес, и, пока меняют декорации, Мефистофель прохаживается по сцене, отвечая на просьбу Фауста найти подарок для девушки:
— Подарок? Обязательно достану.
Он понимает, как подъехать к ней.
Здесь много старых кладов близ церквей.
Взгляну я, все ль они еще сохранны.
Я скосил глаза на алтанбаевцев, они подобрались, готовые бить поганого соблазнителя.
Следующая сцена — комната Маргариты, где Мефистофель и Фауст оставляют шкатулку драгоценностей и сбегают. Входит Наташка — снова аплодисменты — находит драгоценности и начинает примерять, крутясь перед зеркалом.
Или я предвзят, или игра сестры и правда воспринималась по-другому. В ее игре не было вычурности или фальши — перед нами и правда наивная девочка, радующаяся игрушкам. Каждый жест, каждое слово работали на образ.
— Не бери! — крикнул Крючок.
Сидящая позади пожилая женщина коснулась его, чтобы он обернулся, склонилась над ним — видимо, рассказывала, что так себя вести нельзя. Огрызаться и грубить Крючок не стал, и, слава богу, участвовать в спектакле криком прекратил.
Что касается зрителей, они ждали развития отношений Маргариты и Фауста с нетерпением, аж директор рот открыл. Главреж все так же сидел, притопывая и вперившись в пол.
Дальше было знакомство с подругой Маргариты, Мартой, встреча с Фаустом и сцена, как Наташа гадала на ромашке:
— Не любит. Любит. Нет…
Сколько надежды было в ее игре, искренней тревоги, сомнений. Каждое слово отражалось в душе зрителей. Она не играла
