S-T-I-K-S. Адская Сотня Стикса - 3 - Ирэн Рудкевич

– Нье туда сморьишь, – отвлёкшись от молнии, Мэри положила ладонь пленнику на щёку и настойчиво развернула его лицо к своему. – Сьюда смотрьи!

И, убрав руку уже от паха, снова потянулась к молнии, но уже на своей куртке. О да, этот вид Батя знал. Чистая «троечка», есть, за что подержаться, и во время боя, по уверениям снайперши, не сильно мешается.

Пленник, судя по реакциям, коптил этот мир более чем давно. И целибат свой тоже хранил далеко не первый день, и это при том, что гормоны в этом мире зашкаливали у всех – такой вот, как выразился в своё время Док, побочный эффект от иммунитета. Батя тоже довольно продолжительный период вынужден был сдерживаться, а иногда и передёргивать по-быстрому, но… Разница состояла в том, что Батя то время именно как «период» и воспринимал, просто ставя в приоритет задачи выживания. Но этот ненормальный, похоже, реально намеревался терпеть, пока не сдохнет. И элементарное «сбросить напряжение», судя по реакции, тоже было под строжайшим запретом.

– Уйди! Исчезни! Дьяволица! Ты намеренно искушаешь меня!

Погрузившись в мысли, Батя немного отвлёкся от созерцания, так что отчаянный вопль пленника стал для него неожиданностью.

– Коньечно, искушаью, – подтвердила Мэри, медленно расстёгивая ширинку на штанах пленника. – Я нье готова проводьить всьё врьемья в мольитвах, знаья, что могу в льюбой момьент умьерьеть. Здьесь я ужь всьех попробовала. Тьепьерь хочью тьебья. Ты сьимпатьичный…

– Нет! Нет, профу, – взмолился пленник. – Я фе останусь тут навфегда… Гфех… гфех… Я долфен быть чифт

– Ну что ты такой скучный, а? – не сжалилась Мэри. – Мьенья нье волнуьет твоья дурацкаья вьера. Я хочью сьекса, и коммандэр мнье разрьешьил… Сказал, что, раз ты всьё равно молчьишь, то я могу дьелать с тобой, что хочью…

Пальцы снайперши нырнули в ширинку, поглаживая набухшее под ней естество. Пленник в ужасе закатил глаза. Батя уже было приготовился торжествовать, но упоротый сектант лишь невнятно застонал и закрыл глаза, чтоб не натыкаться голодным взглядом на соблазнительно торчащую женскую грудь – куртку снайперша уже успела снять и теперь восседала на собственной жертве топлесс.

…На первого допрашиваемого у Мэри ушло около часа, после чего он, даже не пытаясь соврать, выложил Бате всё, как на духу. Со вторым она справилась в два раза быстрее. Как результат, оба сломленных напором нимфоманки пленника резко воспылали желанием пообщаться с Батей и ответить на любые его вопросы, лишь бы только не отодвигать своё собственное «искупление» слишком надолго – видимо, в их извращённой сектантской доктрине секс был большим грехом, чем предательство.

Батя, в целом, необходимость сдерживать бушующие гормоны в условиях нехватки женщин признавал. Но всё же, учитывая то, на чём строилась идеологическая пропаганда врага, считал это идеологической ошибкой. Которая, правда, прямо сейчас оказалась ему прямо на руку.

В самих допросах Мэри предпочла не участвовать. Оба раза она, сломив сопротивление жертв и получив нарочито строгий батин приказ оставить готового говорить пленника в покое, просто отходила пленнику за спину и, убедившись, что тот её не видит, нервно застёгивала собственную куртку под самое горло. Батю терзало чувство вины, но он успокаивал себя тем, что ситуация, угрожающая существованию Сотни, требовала решительных мер.

С допросами Батя закончил уже глубокой ночью. Вызвал дежурного и потребовал позвать Психа. Сам уселся на своё место и жестом предложил Мэри занять освободившуюся табуретку. Снайперша, недолго думая, воспользовалась предложением. Батя вытащил из стола заветную фляжку с коньяком и кружки. Плеснул на дно себе и американке. Мэри, на дожидаясь командира, выдохнула и залпом влила в себя коньяк.

– Мэри, я должен извиниться. Если бы не срочность, я…

– Пльевать! – бухнула пустую кружку обратно на стол американка. – Забьей!

Батя молча плеснул ей ещё коньяка. А потом ещё.

После третьей порции Мэри немного расслабилась.

– Что за дурацькаья вьера у ньих? – брезгливо поинтересовалась она, катая в ладонях пустую кружку. – Ну тупо жье, Батья. Как монахьи, только свьятого ньичего ньет, одньи грьехьи. Они же… killers… и счьитаьют, что так должно быть, что им можно. А жьенщьину за грудь тронуть – всьё, вьечные мучьеньия в аду.

– А это не вера, Мэри, – с усмешкой покачал головой Батя. – Это – технологии управления толпой. Когда кто-то умный, но подлый, очень хочет стать главным, он берёт обычную религию и извращает её постулаты так, чтоб вынудить людей подчиняться. А дальше идёт накопительный эффект – горстка долбоклюев своей активностью производит впечатление легиона, попросту перекрикивая голос разума тех, кто ещё способен к критическому мышлению. И, рано или поздно это мышление, не выдержав давления со всех сторон, отключится. Тогда чёрное станет называться белым, а грехом будет не убийство тех, кто придерживается отличной от твоей точки зрения, а обыкновенный секс.

– И не сбежать… – печально протянула Мэри.

– И не сбежать, – подтвердил Батя. – Потому что человеку, ещё не поверившему, что он в аду, очень страшно умирать в пасти моллюска или элитника…

– Бать, вызывал? – в штаб вошёл заспанный Псих.

– Было дело, – кивнул командир. – Псих, выдай Мэри внеплановую бутылку коньяка. Или ещё чего-нибудь на её выбор. И закуску.

– Сейчас? – вытаращил глаза боец.

– Сейчас, – кивнул Батя.

Мэри усмехнулась.

– А всьё-такьи ты что-то да поньимаьешь в жьенщьинах, – подмигнула она, поднимаясь с табуретки.

– Завтра отдыхай, – велел ей Батя.

– Подумаью над этьим. Пойдьём, Псьих. Мнье срочно нужно выпьить, – усмехнулась снайперша и, хлопнув бойца, отвечавшего за снабжение, вышла из штаба.

Оставшись один, Батя убрал кружки и флягу, упёрся локтями в столешницу, положил заросший щетиной подбородок на сцепленные в замок пальцы и стал систематизировать информацию, полученную от пленников.

Противник был силён. Тот кабинетный вояка, как и предполагал Батя, был, что называется, потешным генералом. В смысле, полковником, конечно, но в данном случае это не играло никакой роли. Важно было лишь то, что он, как оказалось, был каким-то родственником того самого генерала, и поэтому его до сих пор терпели, несмотря даже на полную неспособность воспринимать идеологию, обязательную для всех остальных.

Ради сохранения полковничьего чувства собственной важности ему