В тени Великого князя - Никифор Гойда

В первой деревне, где мы остановились на ночлег, нас встретили настороженно. Избы тут были перекошены, кони в стойле худые, дым едва тлел. Староста вышел, не снимая шапки.

— Чего надобно?

— От князя. Лекарь, — сказал я и показал грамоту.

Староста долго вглядывался, потом плюнул в сторону.

— Если больных не боишься — ступай. Только без ведьмовщины. У нас уже один бабку так лечил — померла, и скот с ней.

В избе, куда нас впустили, стояла тишина. На лавке — женщина лет сорока, с запавшими глазами. У неё была высокая температура, горло набухшее, губы в язвах. Я осмотрел — похоже на заражение, может, скарлатина или что хуже. Уложил, дал отвар, промыл рот раствором соли и шалфея. Марфа развела жаровню и грела воду. Трофим всё время стоял в дверях.

— Они думают, ты чародей, — шепнула она, когда вышла.

— Пусть думают. Главное — чтоб выживали.

Следующие дни мы шли деревня за деревней. Повсюду — страх. Люди закрывали вставни, крестились, жгли сухую полынь. В одной избе нас не пустили: женщина выбежала с криком: «Дьявол, он в синем!» — и кинула в меня золу. Я молча вытер лицо, подумав что это за бред такой я услышал и пошёл дальше. В другой деревне парень лет двенадцати привёл нас к матери, еле дышащей. Я успел вовремя — откачал, очистил горло, согрел ноги. Мальчишка потом дал мне горсть сушёных яблок.

Трофим однажды остановил меня:

— Ты не лечишь. Ты вырываешь их из земли. Как? Без молитвы, без креста.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я знаю тело. Где сломано — починю. Где гниёт — вычищу. Бог не обижается, если люди живут.

Он больше не спорил.

В одном селе был конфликт. Местный знахарь, старик с длинной бородой, вышел с клюкой и заявил, что я смущаю народ.

— Лечишь огнём и железом, да ещё бабу свою тянешь за собой. Что ты, царь? Уйди, не вреди.

Я не спорил. Просто пошёл в избу, где билась в бреду девочка. Температура, судороги. Я держал её, пока Марфа поила настоем. Старик не заходил. Через сутки девочка встала. А на третий день дед принёс мне свой мешок с травами.

— Я глуп, — сказал он. — Ты знаешь больше. Научи и меня.

И я учился тоже. У всех. У народа. У боли. У терпения. Местные носили сено, давали чеснок, старухи варили кашу. Я давал советы — как проветривать, как не пить воду с реки, как кипятить нож.

Погода не давала отдыха. То снег, то дождь, то грязь по колено. Мы спали в избах под шубой, ели кашу на воде. У Марфы воспалились пальцы — я мазал еловой смолой. Сам кашлял, но работал. Потому что за каждым лицом был человек, и у каждого — шанс выжить.

Через две недели мы добрались до Крапивны. Там была уже почти пустая волость. На кладбище — свежие холмы, по улицам — лишь шёпот. Я сразу почувствовал — время уходит. Болезнь уже в сердцах, не только в телах. Люди молчали, как перед бурей.

В этот день я понял: теперь всё зависит от того, что я сделаю здесь. И как.

Я стал не просто фельдшером. Я стал линией между страхом и спасением.

Глава 7

Крапивна встретила нас не злобой — тишиной. Такой, которая звенит в ушах. Деревня будто вымерла: двери закрыты, ставни заколочены, даже куры не бегали по двору. Дым из труб шел тонкой нитью — значило, внутри кто-то ещё держится. Снег здесь уже потемнел, местами почернел, и по дороге тянуло запахом гари, перегноя и страха.

Мы с Марфой и Трофимом разместились в старой избе у края села. Стены проседали, пол скрипел. Я развёл жаровню, разложил из сумки нужное — травы, ножи, бинты, настойки, сшитую из мешков ткань. Марфа молча развешивала тряпки, кипятила воду, перестилала нары. Работала, как всегда, быстро и точно. Трофим выскоблил грязь у входа и сел у порога с луком на коленях.

На второй день ко мне пришёл староста. Бледный, морщинистый, но с глазами цепкими.

— Если не брешешь — спасай. Мать моя лежит. Уже третий день. Только молится и шепчет что-то, а щёки как пергамент.

Я взял сумку. Дом старосты оказался добротным — плотные стены, печь. В углу — женщина лет за семьдесят, в платке, с мокрыми губами и стеклянным взглядом. Горло с налётом, язык сухой, дыхание хрипит.

— Долго она так?

— Второй день почти не пьёт. До того — кашляла, потом замолчала.

Я обработал горло тёплой солью, дал отвар из ромашки и подорожника, капнул настойку эвкалипта в воду и велел держать жаровню ближе. Оставил Марфу сидеть рядом. Через несколько часов стало легче. Утром староста пришёл, низко поклонился. Потом отправил ко мне троих — соседи, дальние родственники. Началось.

Я открыл двери. Внутри избы разделил зону — одна сторона под тяжёлых, другая — под тех, кто на поправке. Попросил подводить их партиями, держать руки в горячей воде, полоскать рты. Объяснял, показывал, учил. Люди смотрели, морщились, но слушались. Особенно, когда один мальчишка, которого я лечил, побежал сам домой — впервые за неделю.

Вечером ко мне зашёл бояринский наместник. Высокий, с цепью на груди, в полукафтане с меховым воротом. За ним стояло трое.

— Ты тот самый? Что из Новгорода? Говорят, без молитвы лечишь.

— Лечу. Как умею.

Он оглядел избу, затем пристально посмотрел на меня.

— Если кто умрёт — я отвечаю перед князем. И ты тоже.

— Если бы я боялся, я бы не пришёл.

Он не ответил, но остался на пару часов. Потом вышел и что-то сказал своим. С того дня мне не мешали.

Марфа всё время была рядом. Варила, обтирала, кормила, гладила по лбу, когда кто-то начинал метаться в горячке. Иногда смотрела на меня так, будто боялась за каждый мой шаг. Ночью я проснулся — она сидела у окна и плакала. Я подошёл, сел рядом. Мы молчали. Просто сидели. Потом она легла, и впервые за долгие дни — уснула.

Я начал записывать. Не для кого-то — для себя. Болезнь вела себя непредсказуемо. У одних — горло и лихорадка. У других — сыпь и бессилие. Я пытался понять, как и что работает. Записывал наблюдения, писал