Вперед в прошлое 15 - Денис Ратманов

А потом рыба отошла, я опустил самодур поглубже, и он зацепился за камень, оборвался. Все, самодуры кончились, новые плести было лень, и я просто растянулся на горячем бетоне, подставляя солнцу белый живот и слушая, как друзья вскрикивают при каждом удачном забросе.

Гаечка и Илья распутали снасти, а Рамиль тоже зацепился за дно, ругнулся и улегся рядом, сунув мне свой самодур.

— Скажи, что с ним не так?

Я повертел снасть на сигаретной пачке, размотал ее, присмотрелся.

— Леска толстая. Нужна максимум «четырнадцатая», иначе рыба будет ее видеть и пугаться.

Следом выбыл Илья. Гаечка оказалась самой аккуратной, и к моменту, когда получились угли, было где-то полкило рыбы. Кабанов сгонял за хлебом и солью, Димоны откуда-то притащили ржавую решетку из холодильника. И вот мы собрались вокруг костра, выложили рыбу на эту решетку, ждем, роняя слюну.

Десять минут — и ставридка зашкворчала, истекая соком, глаза ее побелели. Теперь — перевернуть, и еще столько же жарить! В принципе, она уже готова, но в морской рыбе могут быть паразиты, незачем их глотать.

Вторую партию мы решили закоптить, накидав в угли сырых веток.

Казалось, ничего более вкусного мы в жизни не ели! Даже торт не шел в сравнение с собственноручно пойманной рыбкой!

Ближе к шести мы засобирались на тренировку, пропахшие дымом, как цыганский табор.

Вот оно, счастье! Вот она, жизнь!

Глава 21

Помоги товарищу

27 мая 1994 г., пятница

Два дня подряд в течение четырех часов, с перерывами на перемены, мы писали диктанты. Тридцать минут — на диктант, потом мы шли гулять, а Верочка проверяла наши каракули. Второй час мы работали над ошибками, вспоминали правила.

Заячковская, которая училась чуть лучше среднего, сжалилась над Желтковой и села к ней, у Любки аж шею свело от постоянного поворота головы налево и глаза начали косить, но даже списывание не давало результатов: в работе Любы ошибок было больше, чем у Карася, который целенаправленно пытался написать диктант самостоятельно и один раз ему это даже удалось на «трояк».

Карасик не блистал талантами, хотя умственной отсталостью тоже не страдал. Если бы ответственно учился с младших классов, был бы хорошистом, а так слишком много пробелов имелось в его знаниях и, по сути, они, познания, не пробелы, заканчивались третьим классом.

Любку было искренне жаль. Она старалась, пыхтела, расстраивалась, когда не получалось, но, видимо, во время беременности ее мать пила и курила, а может, переболела какой-то опасной инфекцией, вот мозг плода и пострадал. Либо же девочкой не занимались в детстве, не разговаривали с ней, потому своевременно не сформировались нужные нейронные связи. В общем, Любка была ближе к умственно отсталым, чем к нормальным людям. Однако по человечности она превосходила многих и всегда готова была помочь. Уж как над ней издевались, но она просто не умела ненавидеть. А может, просто забывала обиды ввиду ограниченности оперативки.

Хотелось купить ей нейролептиков, но при такой патологии они вряд ли помогут, жаль, не Гудвин я, не могу, как Страшиле, подарить ей мозги.

Чую, получит наша Люба неаттестацию за девятый класс. Многие учителя сжалились и поставили ей «трояки», взяв обещание, что в десятом классе ее не будет. Любка же очень-очень хотела в десятый класс, я подозревал почему, и мне это не нравилось.

Вера… Никогда я с ней не проводил столько времени. Она была моим солнцем, появляется на горизонте — и радостно, и хочется жить.

В отличие от других молодых учительниц-модниц, Вера одевалась скромно, иногда — старомодно, но со вкусом. Черные строгие брюки или юбка-тюльпан и разноцветные блузы, с рюшами и без, с оборками и кружевами, белые и цветные, светлые — немного пожелтевшие, возможно, доставшиеся в наследство от старших родственников. Как бы то ни было, Вера выглядела элегантно и не пыталась выпендриться. На нее приятно было смотреть, и она мне нравилась именно такой, я представить ее не мог в современном уродливом свитере а-ля чабан, с начесом на голове и в розовых лосинах.

А еще подкупало то, что она искренне за нас переживала.

И вот последнее подготовительное занятие, и Вера в который раз напоминает:

— Главное не волнуйтесь. В наихудшем случае диктант можно пересдать. Я уверена, что этого вам делать не придется, мы успели пробежаться по правилам.

— Двоеточия и точки с запятыми, — пожаловалась Гаечка, — как вчера в тексте было. Ну непонятно же! Там, по всем правилам, должно быть двоеточие, потому что идет перечисление, а автор влепил запятую, как специально, чтобы нас сбить с толку.

— Я помню, кивнула Вера. Читать текст буду я, с интонациями. Сперва вы его прослушаете, потом зададите вопросы. Затем я читаю, а вы пишете, и, когда написали, я снова читаю. Давайте будем честными. Подсказывать я вам не стану. Но если случай будет спорным, и придется выбирать между двоеточием и запятой, если двоеточие, я сделаю более длинную паузу. Так же с точкой с запятой. — Вера внимательно осмотрела воспрянувших учеников и напомнила: — Только в спорных случаях! В остальных паузы будут обычными, все услышали?

Баранова повторила:

— В обычных случаях обычные паузы, мы поняли.

Вера продолжила:

— Пожалуйста, не забивайте себе головы, просто отдохните в воскресенье.

Всеобщая нервозность передалась и мне. Вон, даже Заславский нервничает, хотя чего ему? А Димоны так вообще с фоном слились, хотя, казалось бы, «три» или «четыре» — ну какая им разница? Что изменится? Земля сойдет с орбиты, дождь пойдет, денег заплатят? Ровным счетом ни-че-го.

Тогда почему экзамены — мощная встряска нервной системы?

Наверное, потому, что остаешься наедине с собой, сам себе выносишь приговор, а быть бестолочью в собственных глазах неприятно.

То же самое — переводные экзамены в шестых, седьмых, восьмых классах, которые можно и не проводить. В некоторых школах так и делали, в нашей все было по старинке, к тому же экзамены — дополнительный стимул проштудировать материал. Но даже если кто-то весь год ушами прохлопал, перед экзаменами он хоть десять билетов прочитает, что-то да запомнит.

— На этом все, — сказала Вера, глядя на часы. — Паша, — она требовательно посмотрела на меня, — задержись, пожалуйста.

У меня сердце пропустило удар и сорвалось в галоп, мысли роем пронеслись в голове, но потом она сказала:

— Люба, тоже задержись.

Сердце мгновенно выровняло ритм. Предчувствуя недоброе, Желткова побрела к учительскому