Дурак. Книга 2 - Tony Sart

Уклад такой.

Ночь встретила мужчин уханьем сыча и легкой прохладой. Да еще где-то вдали, по левую руку от домовины, кто-то яростно ломился через заросли сушняка.

Отер и дядька переглянулись и поспешили следом.

Черные стволы возникали прямо на пути, выныривали из темноты. Хвойные лапы елей, похожие на мохнатые руки жутких чудищ, так и норовили хлестнуть по лицу, уцепить, задержать, и Отер в очередной раз подумал, как свезло им, что летняя ночь была лунная, и серебряные лучи нет-нет да и пробивались сквозь частокол леса. Иначе плутать бы им в кромешной тьме. Но даже теперь приходилось пробираться осторожно — плетеные корни, прячущиеся в густой траве, так и норовили подцепить мысок сапога или в самый последний миг броситься под ноги. Даже дядька, матерый следопыт, шел сквозь чащобу споро, но без суеты. Оступишься, искалечишься и не то, что варяжку догнать, самому бы выбраться.

А вот девке, судя по удаляющимся треску и шуму, ночь явно была нипочем. Видать, вот, что имела в виду она там, в домовине, обронив «все забываю, что вам свет нужен». Неужто выучились воительницы в потемках видеть, словно кошки? Аль и впрямь кровь богатырская от Небыли чутка сохранилась? Да не, чушь! Сама вон Яра сказывала, что и они в Лес уйти не могут, значит раньше, как и все люди, теми же тропами в смерть отправлялись. А нечисти, даже полукровкам, сей путь заказан. Та же Марья сколько веков мертвым сном пролежала, а как возвернулась, так словно и не уходила. Ведь не трупарем оборотилась, не упырем безмозглым — собой. Значит варяжки такие же люди, такие же бабы, что и в любом урочище. Только со своей придурью.

Тем временем Отер и дядька пробирались все дальше в лес, и вскоре даже домовина, едва различимая в лунном свете, пропала из виду. Порой оба они останавливались, прислушивались, и молодец кричал куда-то во тьму:

— Ярка! Яра! — Но ответом ему был лишь далекий треск сучьев и едва различимая брань. Парень вздыхал: — Вот баба неугомонная, куда ж ломанулась среди ночи.

После чего путники двигались дальше.

Погоня длилась уж без малого полчаса. Двужильная варяжка двигалась споро, легко, но не отрывалась, и стало казаться, будто она просто в буйстве своем носится по ночным буреломам без цели. То ли выпустить пар побежала, то ли ищет таким лядом тех самых Яг-проводниц.

Отер, вновь порядком выдохшийся и почувствовавший долгое отсутствие отдыха, готов был махнуть рукой и в сердцах молвить, что не надо было ломиться следом, а оставаться в домовине. И чуры б с ней, с этой бешеной воительницей. Но тут впереди мелькнул знакомый силуэт.

Блеснула тусклым серебром кольчужка.

— Яра! — вновь отчего-то негромко позвал Отромунд. Словно насторожился. Внутри у юноши стало вдруг копиться какое-то смутное ощущение беды. Так бывает, когда еще не знаешь, что стряслось, а сердце уже бьется тревожно и душа не на месте.

Темный девичий силуэт мелькнул в прорехах деревьев. Молодец глянул на бирюка и понял, что он не один терзался теперь дурными предчувствиями — дядька был суров и сосредоточен. Он то и дело слегка потряхивал копьецом и все вытягивал бородатую голову, поводил ей, словно вынюхивал что.

Пройдя еще пару десятков шагов, оба мужчины выбрались на небольшую кривую просеку из поваленных деревьев. Видать, разметало каким ураганом, да так и не поросло с той поры. Прогалину заливал холодный лунный свет, разукрашивая все бледной серебрянкой, искрился во мху, зарывался в еловые ветви, нырял меж трухлявой паденки. Вышли и замерли.

Переглянулись.

Прямо посреди просеки, взобравшись на косо поваленную сосну стояла варяжка. Девица хищно озиралась, поводя всем телом, и тоже мотала головой, как дядька совсем недавно. Отер хотел было окрикнуть ее, но бирюк лишь шикнул. Спугнешь, мол. И потому юноша осторожно двинулся вперед, стараясь не хрустнуть лишний раз веткой.

Будто к зверю дикому подбирался.

Но не ступил он и пары шагов, как Яра, которая явно давно учуяла приближающуюся погоню, бросила тихо через плечо:

— Тише, человек. Чу, тянет здесь чем-то…

Она вновь стала озираться.

Парень благоразумно посчитал, что не время и не место разбираться, что варяжка была по сути таким же человеком, как и он сам, а потому лишь двинулся дальше и тоже стал зыркать по сторонам, вглядываться во мрак.

Поначалу ничего чудного он не примечал, не говоря уже о каком-нибудь чутье. Разве что тяжелый ком ожидания дурного все разрастался внутри, пудовой гирей тянул вниз. Но вот на одном из шагов показалось ему, словно дрогнуло что-то по правую руку. Как будто дернулась тьма лесная, задрожала подобно киселю.

Юноша тряхнул головой, гоня наваждение, но не успел он ступить дальше, как вновь край глаза уловил какое-то движение.

Только теперь уже по правую руку и чуть впереди.

Прямиком подле ствола, на котором замерла варяжка.

— Яра! — зашипел Отер, но девка, кажется, уже и сама приметила. Дернулась хищной рысью, скакнула быстро вбок. Юноша невольно отметил ловкую повадку воительницы — хоть и молодая еще, а двигается выверенно, умело. Однако ж тут же стало совсем не до размышлений. Стоило парню шагнуть чуть поближе, как ночной воздух вокруг задрожал, пошел зыбкой рябью.

Будто камень в воду стоячую бросили. А уж дальше…

Со всех сторон темнота ночи начала рваться. Ширились, разверзались, словно раны, прорехи, растягивались в стороны драными неровными краями, и казалось, будто лоскуты мира свисают лохмотьями. Ночной лес больше не казался страшным и чужим, потому как что-то незнакомое, невиданное проступало сквозь него. Мигом опустилась давящая тишина. Не шелестел ветер в кронах, не жило зверье полуночной своей жизнью, не шуршала под ногами палая хвоя и трава. Отер, что замер на полшага, только теперь опустил ногу и недоуменно поглядел вниз, на переломленный сучок, который не издал ни звука. В уши будто набили пакли, и оттого в голове тут же заныло, в висках заухала кровь.

А раны меж тем все ползли в стороны, и теперь можно было заглянуть в их нутро, где виднелось…

Череда прямых, похожих друг на друга деревьев уходила вдаль. Бесконечный полог унылой земли меж них был устлан ковром из костей. Тусклым белесым покрывалом простирался он, скрывался в блеклом тумане. Даже среди ночи, скудной красками, то, что открывалось в прорехах, казалось бесцветным, словно выжали там все до донца, ничего не оставив. Пасмурное однообразие без времени, без движения. Серые деревья, серо-белый полог костей, серый туман и низкое серое