Дурак. Книга 2 - Tony Sart
Все сидящие неподалеку от говорившего Бедяши притихли, и лишь те, кто не слышал речей бородача, все также продолжали голосить, увлеченные своими беседами.
— Но ведь и ты, — после некоторого молчания заговорил крепыш. — Ты ж с князем Меряной ходил? Тоже в набег на степняков. И ведь сыскали ворога! Я помню, было дело. Я еще только в силу вошел, шишак ратника получил, я помню, как песьими головами все пики вокруг острога были украшены. Значит, сыскали, одолели! Так?
И бугай громко икнул и гордо подбоченился, с вызовом глядя пьяными глазками на собеседника.
Бедяша посерьезнел, кустистые брови его свелись к самой переносице, образовав пару глубоких складок.
— Так-то оно так, — глухо проговорил он. — Токма и шерстили мы по самой кромке, считай, и свезло нам порядком. Аккурат на только что разоренный обоз наткнулись, свежий еще, кровь в землю не впиталась, да и псы, видать, нюх немного потеряли, решили гонор показать. Коль стали уходить бы в ржу, то нипочем не сыскать, у них лошадки два дневных перехода без передыху держат, но дернул их песий нрав бой дать. А вот легко ли та победа нам досталась, Ясик… за каждую собачью морду, что, как ты говоришь, на пики насадили, мы в той сече пятью нашими расплатились. Вдосталь! Как мыслишь, добрый размен?
Крепыш не нашел, что ответить, шумно засопел, но, видать, не такой уж и без царя в голове был — кликнул корчмару, велел крепко проставиться бородатому витязю. Тот лишь кивнул и хлопнул парня по плечу, понимаю, мол, сердце молодое, горячее.
— Да-а, — протянул какой-то мужичок по соседству с Отером, обращаясь к своему приятелю, судя по виду последнего, кожемяке, — не жалует сотник Бедяша крикунов да болтунов.
— Это да, — согласился кожемяка. — Но все же доброе сердце. Другой бы в дозорах загонял, чтобы уму разуму поднабрался. А наш, гляди, словом убеждает.
— Голова! — поддакнул первый и прихлебнул густого терпкого напитка из своей крынки.
И вновь гомон толпы слился в единое жужжание.
Вскоре пухлый корчмарь подскочил к их столовищу и шустро раскидал несколько тарелей. Отер уже давно успел расправиться с первой снедью и кувшинчиком, но так и не смог утолить лютый с дороги голод, поэтому с жадностью набросился на принесенные яства. Не особо разбирая, он подцепил железным штыриком тонкую ленту темно-красного мясца и стал жадно жевать. Рот юноши наполнился сначала слюной, но уже через миг на язык ему будто положили раскаленные угли. Он жадно задышал, закашлялся, из глаз брызнули слезы. Отер схватил кувшинчик и стал долго, жадно хлебать брагу в надежде затушить пожар во рту, но все было тщетно. С выпученными глазами он озирался по сторонам, с ужасом и растерянностью наблюдая, как вся корчма содрогается от жуткого хохота. Да что там говорить, даже дядька, супостат, и тот не удержался и хихикнул в кулак. Глотая ставший вдруг жестким и шершавым воздух, парень все силился сказать хоть слово, обложить тремя загибами подлого корчмаря, но из горла вылетало лишь жалкое сипение вперемешку со свистом.
— Ох, витязь, — меж тем утирал проступившие от смеха слезы коварный хозяин. — Сразу видать, из очень далеких краев ты. Уж не серчай, заведено у нас так, дорогих гостей лучшим местным блюдом потчевать.
— Да кто ж знал, — голосил уже вновь повеселевший Ясик, — что молодчик разом весь ломоть запихнет. Такой кусок даже змеи огнедышащие б не решились хватать…
— Ты бы хоть предупредил его, Есеня, — поддакнул гогочущий со всеми сотник. — Как бы мальца удар не хватил, а!
— Да не поспел я, — развел руками в конец уставший хохотать и уже сползавший на пол корчмарь. — С голодухи он что ли, налетел, что твой коршун!
— Это да! Умял, как бука языком детский сон, — мерзко хихикал сосед кожемяка.
Отер же даже и не знал, злиться ли ему аль пытаться разделить всеобщее веселье. Ясно было, что попался он на местную забаву и гневаться на то было глупо. В каждой деревне, в каждом остроге для пришлых были всегда какие пакости заготовлены, так уж повелось. Но уж больно жгучим оказалось угощение.
Постепенно жар во рту спадал, медленно тлея теперь где-то внизу живота. Парень еще раз утер крупные капли слез, развешанных по ресницам, и смог таки просипеть:
— Уважил, хозяин. Где буду, всем поведаю гостеприимство Керста-острога. Да еще и присоветую съездить непременно. Коль ваши мужи такое кушают, то ясно теперь, что границы Руси на замке — опосля такого лакомства никакой ворог не страшен.
Корчма вновь взорвалась гоготом. Народ совсем разгулялся с потехи. Отера хлопали по плечам, кто-то то и дело подходил выпить братину аль просто обронить доброе слово, и потому молодец и не заметил, как стал ощущать себя здесь, среди этих суровых пограничных людей, своим. Будто и жил здесь всегда, на самой кромке между родным миром и неведомым страхом Ржавых степей.
Вечер летел незаметно, и в какой-то момент юноша и вовсе позабыл, что ему надо, зачем он пришел. Он неуклюже подпевал незнакомым песням, ввязывался в пустые разговоры то у одной, то у другой скамьи и, наверное, впервые за долгие недели и месяцы мог почувствовать себя простым человеком. Своим среди своих. Дядька, который понимал такую тягу мальца, не одергивал его, не подгонял. Лишь сидел себе по обыкновению в самом углу неподалеку от входа да потягивал чуть ли не самую первую крынку браги. Цедил меленько, присерпывал, да обводил пристальным взглядом снующий туда сюда люд.
Отер, решив разбавить хмельное кваском, подцепил у проходящего корчмаря кувшинчик да подсел к веселой компании в
