Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Хорошо было Отеру здесь, спокойно. Будто на лад приходила жизнь.

Выдохшись, юноша присел на завалинку и стянул с себя заскорузлую душегрейку и рубаху. Поежился от осенней стылости, с силой потер ладони. Гнев в нем вдруг разом сменился совсем детской растерянностью.

— С тятей что будет? — негромко сказал он, глядя себе под ноги. — Как бы псы шелудивые воеводы чего не сотворили.

Дядька молчал. Он даже не глянул на юношу, лишь пожал плечами. И показалось парню в этом несуразном, скупом жесте столько поддержки, сколько не вложить ни в одни самые красноречивые слова.

— Ты прав, — собравшись, твердо сказал Отромунд, сведя сурово брови к переносице и устремив взгляд куда-то к реке, за камыши. — Убоится полозов выкормыш подлость такую совершить, потому как не поймет народ Опашский самодурства. И приблудков своих не отправит на черное дело.

Юноша поднял очи к пасмурному тяжелому небу.

— Вечереет, — слегка отрешенно сказал он и добавил чуть погодя: — пора.

Хлопнул ладонями по грязным коленям, собираясь с духом.

Только теперь мужик оторвался от своего занятия и, как был сутулый, повернул голову, глянул на парня. Долго смотрел. И пускай лицо его, почти всегда недвижное, грубое, не выражало ничего, но в самой глубине глаз тлел теплый огонек ласки и такой привязанности к юнцу, какая может быть лишь у человека, что был рядом с самых первых робких шажков. А может и раньше. И коль окажись возле хижины те, кто крепко знавал дядьку, то без доли сомнения угадал бы в нем почти отеческую любовь к купеческому сыну. Но давно уж не топтали родную землю никто из тех, кто водил знакомство с этим хмурым человеком. Разве что нежитью неприкаянной где бродили, кто ж его ведает.

Долго смотрел дядька на юношу. То ли запомнить старался, то ли для себя вдруг что-то новое в нем разглядел. Да нет, вроде все по-прежнему — вот сидит рядом, оглобля. Перемазанный, как порось, в одних портках да сапогах. С головой непокрытой. Небось, шапку где-то уже потерял, колоброд. Волосы русые всклокочены, торчат в разные стороны копной разворошенного сена, уши топорщатся смешно в стороны, нос широкий репой. На лице, как водится, легкая растерянность, будто и не здесь он. И вроде говорит, в глаза тебе смотрит, а нет-нет да и поймаешь себя на мысли, что не весь он с тобой, не целиком. В каких далях блуждает? Неведомо. И всегда оттого чуть оттопырена верхняя губа, над которой уже пробился порядком молодой пушок. Такой же, что обрамлял уж год как всю челюсть и гордо именовался самим Отромундом бородой. Крепкий парень, всем ладный, только вот михрютка[11]. Да и пустомеля тот еще. Попался на уловку хитрого Осмомысла, наболтал лишнего. Что теперь прикажете делать?

Словно почуяв на себе пристальный тяжелый взгляд, юноша повернулся к дядьке. Долго смотрел глаза в глаза, и сказал:

— Знаю, что наворотил дел. Не кори! Но… люба мне Избавка, мочи нет. Пойми, одна мне теперь дорога. — И, словно ухнув в омут, выпалил: — Пойдешь со мной?

— А то, — коротко буркнул дядька и тут же вернулся к своей поделке.

Чирк, чирк ножичком по дереву.

Ладно выходит.

— Оружием каким разжиться надобно, — явно смущенный от случайной подмоги, пробормотал растерянно парень и стал озираться по сторонам, словно надеясь в ближайших темных зарослях камыша высмотреть годный меч или копье. — Не с голыми же руками в путь дальний идти.

Дядька хмыкнул, как показалось Отеру одобрительно, и коротко кивнул в сторону хижины. Погляди, мол, может что внутри сыщется. И тот, вскочив, нырнул вглубь лачуги. Рубаху свою, когда-то красную, он походя уронил на землю. Разиня! Ну да ей все одно хуже уже не будет.

* * *

Князь Осмомысл восседал на троне.

Прошло уже несколько часов, как он выпроводил всех из залы, включая даже верных братьев Нравичей, и остался в уединении. Челядь, что боялась потревожить великие думы владыки, не решилась войти, дабы запалить лучины, а потому сидел теперь князь в тягучем, густом полумраке. Крохотные оконца, забранные частой решеткой, и в солнечные дни-то не пропускали в палаты вдосталь света, что уж говорить о теперешнем вечернем осеннем часе. Так, лишь робкие серые лучи, что силились нарисовать клетчатые сети на дощатых полах, застеленных заморскими паласами. Старались, да только растворялись в давящих сумерках.

Где-то за стенами слышалась возня палатных людей, суетящихся перед вечерей. Еле различимый грохот горшков, топот множества ног, приглушенные голоса.

Отчего-то все это раздражало Осмомысла.

«Старею, — подумал он отрешенно. — Стал брюзжать».

Князь поднял перед лицом ладони, крепкие, широкие, и несколько раз с силой сжал и разжал кулаки. Будто проверял с тревогой, не ушла ли сила.

Хоть был он и не молод, но еще пребывал в той славной поре мужской крепости, когда и топор не в тягость, и младшая жена не мимо ложа. Но при этом старший сын уже был во взрослых летах, не раз участвовал и в набегах на непокорные селения окрест, и в вылазках супротив черных сил поганых да нежити, что изводят края родные.

При мысли о последних князь еле слышно застонал. За что, за что прогневались на нас предки, за что дозволили лиходеям-извергам мир на части расколоть? За какие провинности? Расплодились приспешники Пагубы, распоясались, многие лета донимают добрых людей, извести норовят. И нет полчищам нежити конца-края, потому как умирают живые, а идти им некуда более. Закрыт Лес. Намертво. Хоть и ощетинились грады да остроги частоколами высокими, да только ж сколько можно так прожить, в вечной сваре, в вечной битве. И не видно этому предела.

Да, помнил князь еще те времена, когда ладно было на землях русских, когда светло было и радостно под голубым небосводом, а на дорогах можно было повстречать разве что душегубцев. Где ж вы теперь, жадные до поживы лесные разбойнички? Будто наяву вставали перед взором Осмомысла сияющие города, зеленые леса, золотистые поля да бурные реки и лад, лад кругом. Между Былью и Небылью. И улыбались ему люди из прошлого, махали приветственно руками, звали туда, где было все как прежде, по-старому. И он, молодой еще ратник при дружине князя Ехперя, вчерашний мальчишка, бежал через рожь. Мчался,