Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

Заплетаю ее аккуратно, но не медля. Мы вдвоем сидим у мельничного колеса, и дорога в деревню прячется от нас за домом, но то, что на земле творится, я теперь слышу всех лучше: тяжелые сапоги стучат по втоптанным в пыль камням, и я закрепляю косу, как раз когда они останавливаются у нашей двери.

– Ладка! – грохочет дядько Окомир.

Сестрица подхватывается, целует меня в щеку на прощание, подбирает гребень да бежит к дому. Дядько наверняка зерна принес, весь день будет наша водяная мельница трудиться.

А раз дядько успел уже и людей с зерном обойти, и до мельницы добраться, значит, и мне пора. Старшая хоть нас и любит, а лодырничанья не прощает – отправит прислуживать болотнику, потом тины из волос не выберешь.

До озерца нашего от мельницы недалече: вниз по реке, под мост, а дальше уже и краевой камень виден, и заросли рогоза. Подружки из него повадились венки делать да деревенских вечерами пугать – уж больно страшные выходят.

– Миленочка, – шепчет мне Уйка, когда я усаживаюсь рядом с ней и тянусь за клубком, – пойдем до соседнего села, молодцов кликать?

«Соседнее» оно не потому что ближнее, а потому что река дальше как раз до него и течет. Если поторопиться, за ночь обернемся, еще и время на веселье останется.

Но я не успеваю ей ответить – по плечу меня хлещут березовой веткой: не больно, но ощутимо.

– Расшумелись, болтушки, – гремит над нами Старшая. – А ну за работу! Кто отлынивать будет – после меня Старшой назначу!

Мы послушно притихаем: Старшая нам не ровня. Мы-то все тут топленые, кому один год от смерти, кому сто и один, а Старшая такой рожденная. Страшная, что облезлая псина, старая, как болото, груди обвислые и железные. Хоть и понятно, что шутит, а все же неуютно, никто такой стать не хочет.

– Не гуляйте этой неделей, – замечает Таяна, когда Старшая отходит. – Парни ходили рябине кланяться, ягод набрали. Те еще незрелые, да не будите лихо.

У Таяны на голом плече шрам, словно от ожога, – кто-то рябиновыми бусами ударил, как хлыстом. Оттого она нас боязливее, «разумнее», как говорит Старшая.

Я замолкаю, размышляю о своем. Как падала в воду, так зацепилась браслетом о перила, ниточка порвалась, ягоды по всему мосту рассыпались. А если бы не… – не остался бы у меня на руке такой же след, как у Таяны?

Да нет, думается мне, не порвалась бы нить – не вернулась бы я мертвой на землю. Выловили бы тело, обрядили в белые одежды, похоронили б как полагается.

От дум таких мне тоскливо. Поднимаю глаза от работы и замечаю: Старшая смотрит куда-то в лесную чащу, и кустистые ее брови сведены, словно ждет недоброго.

Забываю об этом в скорости – не-жизнь русалочья славная да привольная: напряди сколько полагается, чтобы заплатить дань Болотной Царице, да гуляй смело. Чего нам теперь, после смерти-то бояться? Разве что ягод огненных, ненавистных, да и то: больно-то оно больно, а хуже уже не сделает.

Так я и говорю сестрице спустя седмицу. Рассказываю, как мы с Уйкой все же сплавали в соседнее село, парней задразнили. Одного позвали голосом матери, другого – невесты, а третьего – неприступной зазнобы, вот и ходили они полночи по кочкам да буеракам, нас выискивали.

Сестрица кивает, улыбается, да только вижу, что совсем меня не слушает. И лицо у нее радостное, но обеспокоенное. И яиц она мне принесла куриных – три штуки, не на каждый праздник так угощала.

– Ну, – ворчу, – делись: что стряслось, что ты меня так задобрить пытаешься?

Ойкает, краснеет.

– Только не гневайся, – торопливо выдает она, и меня, как волной, накрывает предчувствие беды.

Перебрасывает через плечо косу, пропускает сквозь пальцы ленту – не ту, что вплетена, а ту, что закреплена поверх: широкую, плотную. Я ахаю: сестрица моя в девицах ходила уже не первый год, да и после моей смерти как вышила на платке ивовые листья, так его год и не снимала. А тут!

Но что же мне гневаться с этого? Сестрица не уйдет в дом жениха: мельнице без хозяев быть негоже. На свадьбе мне не погулять, ну так мы с подружками проводы устроим, косу ей расплетем, на жизнь богатую, замужнюю благословим. Разве не радостные новости?..

– Ратко ко мне посватался, – говорит сестрица, и мое мертвое сердце застывает – как будто бы до этого оно билось, а теперь только перестало. – Дядько Окомир сговорил: Ратко ему давно по нраву. – Умолкает, а затем добавляет решительно: – И мне по нраву!

Я смотрю на нее, не моргая, долгие секунды, а затем соскальзываю с камня в воду и ухожу на глубину – без единого всплеска.

Ратко, ясноглазый Ратко, веселый и славный Ратко – посватался к Ладе?

Ил принимает меня в свои объятья, ласково гладит по плечам. Серпень только заканчивается, вода все еще теплая, но мне она кажется холоднее самых страшных зим.

Ратко посватался к Ладе. Привез небось к мельнице богатые дары, поклонился дядьке, поднес выделанную лисью шкуру тетушке Ждане. Саму Ладу поймал, когда шла от реки с коромыслом, попросил напиться из ведра. И голос у него был ласковый, сладкий, как цветок пчелиной кашки.

Мне ли не знать – для меня тем последним моим летом он сам искал на лугу самые крупные цветы, и оттого поцелуи его были тоже сладки. Или, может, мне, влюбленной и живой, так казалось.

Или вовсе дело было не в Ратко. Никто меня до него не целовал, а после – уж тем более. Зубы русалок остры, что глиняные черепки, кто таких захочет целовать?

В озерце нашем мое появление устраивает переполох. На спине и бедрах у меня разводы от ила, глаза распухли, как у живых распухают от плача. Меня окружают, гладят, заваливают вопросами: что стряслось, кто обидел? Неужели с Ладой, хозяйкой мельницы, беда приключилась?

– Замуж, – с трудом выговариваю я, – собралась.

Подружки переглядываются.

– За кого? – спрашивает Уйка, и я открываю рот, но не могу произнести и звука.

Мертвым не подобает жаловаться на досмертные обиды, оттого я хриплю в бессмысленном усилии. «Ратко, Ратко, Ратко», – бьется барабанным боем у меня в голове.

Бесполезно: ни одна русалка никогда не сможет никому рассказать, кто ее убил.

Одно утешение, что подружки это знают. Уйка прижимает к