Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

– За него, да? – уточняет кто-то, и я киваю, задыхаясь от гнева.

Таяна присаживается на камень рядом, обнимает за плечи. Становится легче – на самую капельку.

– Утопила бы, – низко гудит Старшая.

Злость разрастается в груди, набухает в горле комком.

– Да если бы он хоть раз, – шиплю я, – подошел к реке!

– А в баню нас банник не пускает! – тут же подхватывает Уйка.

Она-то знает, это с ней я месяцами у бережка сидела, все ждала, когда же Ратко ошибется, сделает к воде лишний шаг. Да что ему этот шаг делать: Ратко-то не из нашей деревни и не из соседней, а из той, дальней, до которой река не доходит. Пробрались бы к ним в колодец, да у того на срубе обережные знаки меня старше.

Не сумею, подумала я тогда, нечего ему делать около реки после моей смерти-то.

Оказалось, есть чего.

– После свадьбы ему придется подойти, – хихикает кто-то.

На нее шикают. Каким бы дурным человеком ни был хозяин мельницы, а одного ему нельзя делать: зла русалкам чинить. Если Ратко войдет в право владения, добра от этого не жди – мука, может, и выйдет белой да чистой, только бела она будет как косточки, а чиста – как омытый покойничек.

– Может, рассказать хозяйке? – тихо спрашивает Таяна и тут же под изумленными взглядами вскидывает руки: – Погодите судить! Из нас лишь Милена не может сказать, что случилось, а любая из нас…

– Ой, девки! – перебивает ее Старшая. – Волос длинный, да ум короткий! Неужто вы решили, что первые об этом догадались?

– И что?.. – спрашивают ее несмело.

Старшая улыбается во весь рот – зубы ее остры, как у нас, но в отличие от наших идут двойным рядом и внутрь загнуты, точно у щуки, – и проводит когтем себе по горлу. Вот, показывает, что с вами случится, умницы-разумницы. Не для того древние законы установлены, чтобы их каждая русалка нашла как переплыть.

Тишина, рожденная этим жестом, держится недолго. Подружки говорят все разом, предлагая варианты и тут же их отметая. Некоторые уже начинают по этому поводу ссориться, но под тяжелым взглядом Старшой не решаются вцепиться друг другу в волосы.

Чье-то предложение попросить помощи у Болотной Царицы я отвергаю безжалостно. Госпожа к нам благоволит – может, и избавит сестрицу от неугодного мне жениха, но кто поручится, что взамен не подберет кого из своего царства? Змеи-то да соколы всегда были охочи до человеческих девиц.

– Подмени ее в день свадьбы, – наконец заявляет Уйка, и все замолкают, переводят на нее глаза. Каждая русалка мечтает, чтобы живой на ней женился. Живого духа глотнуть, из-под власти Болотной Царицы вырваться никто не откажется.

Я задумываюсь.

Мысль хороша: с сестрицей мы всегда были как две капли воды, батюшка – и тот не мог различить. Оттого, думаю я зло, Ратко и ошибся, не угадал, кто из нас старшая, кто младшая, кому в приданое мельница отойдет, а кому входить в дом мужа, кланяться свекровушке да знать уголок свой. Весело ли ему было тогда на мосту узнать, что я невестой буду хоть и не бедной, а все же беднее сестрицы?

Мне, правда, мертвой, теперь на одну весну меньше – да сестрица моя все еще тонкозвонка да стройна, что березонька. В платье ярком, свадебном, с глазами, угольками подведенными, кожей, мукой белёной, кто нас различит?

– Не можно, – качаю головой. Взгляды русалок, словно водомерки, перебегают на меня. Приходится пояснить: – С Русалий уже три луны минуло, до Задушек еще почти столько же, а свадьбу отгуляют до Сварогова дня. Не выйти мне на бережок, не отойти от реки.

Вышла бы, если бы Ратко мой гребень забрал – тот самый, с каменьями. Но Ратко жаден, но не глуп, чужой гребень в дом не внесет. А могла б выйти просто так – я бы тогда не стала подменять сестрицу на свадьбе, попросту заманила бы Ратко к реке. Наша Царица хоть сурова, но справедлива, лишне нас не обижает; так к чему мне воля, если она моей неволи не слаще?

– Жертва нужна, – говорит Старшая.

Снова поднимается шум, и я жмурюсь, запрокидываю голову наверх. Солнце греет мне лицо.

Русалки к себе зовут людей не от злобы великой. Как кошке за мышкой охотиться, как волку серому – за зайцем, так и нам за живым человеком. Выйдет к нам без оберегов – значит, наш. А чтобы вина нас, мертвых, меньше мучила, так награда нам положена: утопи кого – и до следующей зимы сможешь выходить на землю, словно та тебе – река родная.

Да только подружкам говорить хорошо: даже Уйка, младшая, если меня не считать, здесь уж век. Все знакомцы их давно уже на том свете. А мне кого топить? Тетушку Ждану, что нас с сестрицей учила вышивать да ткать? Шороха, которого мы однажды отхлестали по рукам крапивой за то, что он зернышки из-под жерновов таскал? Всеславу, на имянаречении сына которой сестрица ягодным соком залила край любимого платка?

– И то не можно, – вздыхает Таяна, но ее причины с моими различны: – Кто у нас не носит оберег? Не заманим.

– Те, кто с женихом приедет, носить не будут, – тут же возражает Уйка.

Верно говорит: госпожа рябина щедра на ягоды для варений да для квашеной капусты, а вот к оберегам сурова: возьми сколько надо, но ни капельки про запас. Пожадничаешь – браслет и половины силы иметь не будет. Оттого в тех селах, что не у реки, никто их и не носит, ни к чему они им. И лишних, чтоб одолжить, в деревне тоже не найдется.

Спор разгорается заново. Я не принимаю в нем участия: хоть и мертва я, а все же помнится, как славно быть живой. Как у других этот дар отнимать?

– Делай, что хочется, – тихо говорит мне Старшая, скребет ногтями себе по железу груди. – Только помни, доченька, что выбрать тебе все же придется.

Правда в ее голосе похожа на репей: колюча и, стоит ей прицепиться, никак от нее не избавишься.

– А надумаешь все же топить, – добавляет она с усмешкой, – приходи ко мне поперед, а то лихо приманишь.

Я прихожу к ней спустя две седмицы.

Две седмицы сомнений и страха, долгих, томительных разговоров с сестрицей, притворных улыбок, отчаяния. Сколько всего надумала: и что, коли повезет, Ратко, получив, что желал, будет хорошим мужем, и что плакать будет сестрица, жениха оплакивать, и что, может, все