Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

– Не знают. – Сестрица вытирает слезы рукавом. – Кому бы я рассказала, да и зачем? Ты ведь того не желала.

Я осекаюсь. Верно: я сама ей так сказала – что не хочу, чтобы меня с деревни навещать ходили. Одно дело хозяйка мельницы, она с русалками дружбу водит, как ей не водить – обидятся еще да колесо разломают; а прочим живым с мертвыми дело иметь – только сердце бередить. Да и опасно: нет в нас ни тепла, ни сочувствия; даже сестрица, помнится, порой отводила глаза, стоило мне забыться, показать яснее, какому миру принадлежу.

Вот как, значит, слова мои она поняла.

– Назови его по имени, – повторяет сестрица. И продолжает, не дожидаясь моего ответа: – Не можешь, да?

Если бы знать поперед, так сговорилась бы с Уйкой: пусть моим голосом из-за моей спины сказала б, что нужно, а я, как рыба, поразевала бы рот. Но доля моя тяжела, древние законы – еще тяжелее.

Я молчу.

– Не будет свадьбы, – говорит наконец сестрица.

Я вскидываю голову, собираясь возразить. Отказ обойдется сестрице слишком дорого, да и после объяснение может не задаться. Слово Лады против слова Ратко, а меня если и спросят, то вряд ли поверят. Многие знают, что Ратко люб мне был, разум людской скор да темен – кто-нибудь непременно решит, что я нарочно молчу, только чтобы отмстить за то, что он меня так быстро позабыл.

– Ничего не будет, – завершает она.

Что-то падает на землю, словно мелкие градины, рассыпается. Сестрица улыбается виновато, показывает мне левую руку – без браслета.

Мне становится так холодно, как не бывало даже во время зимы, когда наша речка замерзает.

– Нет, – шепчу я, повышаю голос: – нет, нет, не вздумай…

Уйка поднимается из камышей, и глаза у нее прозрачные. За спиной я чувствую и других; во мне, как и в них, просыпается что-то страшное, что-то жуткое.

Голодное.

– Миленочка, – просит сестрица. – Так ведь будет лучше?

Мертвая мельница лучше мельницы оскверненной, это уж точно. Разрушится – так зерно можно перемолоть и не тут, пусть и ездить придется далече. А станет хозяином Ратко, смерть русалки принесший, – так смолотая мука только беду нести будет.

Но не такой ценой – я никогда, никогда, никогда не хотела платить такую цену!

– Если не ты… – сестрица легко шагает ближе, и я понимаю – отстраненно, пусто – что она не собирается убегать, – то кто?

За моей спиной сонм русалок, жадных до добычи. Если я откажусь, если я отступлю, любая из них будет рада заманить сестрицу в воду. Что-то во мне плачет, хочет спрятаться под камень и свалить тяжесть решений, груз вины на других.

Но право на трусость, увы, доступно только живым.

– Лада, – говорю я и повторяю проклятое, ненавистное мне сейчас: – иди ко мне.

Она делает шаг, другой, послушно и доверчиво, словно овечка. Все, как и раньше: «Иди сюда», – зову я сестру – нам пять, мы впервые со всеми женщинами деревни кликаем весну; нам десять, отец возвращается из города; нам двенадцать, мы собираемся к купальному костру, – и она каждый раз следует за мной. Без сомнений, будто и мысли не допускает, что сестра может ей навредить.

Твоя сестра мертва, хочу напомнить ей я, мертва, мертва, мертва.

Но она идет, вода доходит ей до щиколоток, потом до колен, потом до пояса. Я протягиваю руку, чтобы ее оттолкнуть, – никто не посмеет меня укорить за желание обмануть себя хотя бы в последний миг – но вместо этого обнимаю ее за шею.

И утягиваю ее на дно.

Под водой сила русалок возрастает многократно: когда ее грудь заполняется водой, она начинает рваться из рук. Удерживаю ее, прижимаю к илистому дну.

Здесь, на дне, одни глупости в голову лезут. Когда тонула сама, вспоминала, что обещала помочь Зоряне с вышивкой, и так грустно мне было, что не помогу, – грустнее, чем от того, что это Ратко меня толкнул. А теперь держу сестрицу и думаю: хорошо, что она не на меня смотрит, а куда-то за мое плечо, где поверхность, где жизнь и воздух. Смотрела бы на меня, так я бы и не выдержала, отпустила.

Снова себе лгу, но сейчас мне можно в это верить – потому что сестрица до самого конца не переводит взгляд на меня.

Когда мы поднимаемся к поверхности, русалки окружают нас, нерешительно подплывают ближе. Кто-то забирает у меня сестрицу, я не сопротивляюсь. Мельница нависает над берегом, тень ее перестает казаться уютной. Каждый уголок, знакомый мне с детства, теперь кажется нелепым и неровным.

Моя хозяйка мертва, говорит все в ней.

– Ну и что теперь, Милена? – спрашивает Старшая. – От горя великого о мести своей забудешь?

Я поворачиваюсь к ней. Сестрица моя лежит у нее на коленях, Старшая вычесывает ее волосы мелким гребнем из рыбьих костей, и с каждым движением эти кости забирают, высасывают из моей сестрицы все, что делало ее человеком. А как совсем ничего не останется – напоит ее Старшая водой из своих ладоней, и проснется в речке новая русалка.

Забуду ли я?

Как могу: ведь и меня этим гребнем год назад вычесали. Ничего во мне теперь не осталось светлого, и пускай горе мое и впрямь велико, оно лишь сильнее раздувает мою ненависть.

– Русалки-подружки, – зову я громко, – помогите мне грязь с лица смыть.

– Ох и славная будет завтра свадебка! – шепчет Таяна, и ее злая, кривая усмешка зеркально отражает мою.

Старшая глядит на нас одобрительно, пока мы возимся с умыванием, выбиранием из волос налипших водорослей и прочего. Уйка откуда-то достает подржавленный, но острый ножик, обрезает мне коготки.

Вскорости я напоминаю сестрицу настолько, насколько вообще мертвая может напоминать… живую, хочется сказать мне, но я прикусываю язык. Старшой, правда, все еще что-то не нравится.

– Не хватает кой-чего, – сурово заявляет она. – А ну погодите…

Она передает сестрицу и гребень двум русалкам, что были ближе всего, и ныряет, скрывается во тьме глубины. От того места, где она исчезла, расходятся круги, и все не отрывают от них взгляда, но хранят мрачную, торжественную тишину, словно даже не зная, за чем она отправилась, понимают важность этой вещи.

Наконец она поднимается, трясет дряблым телом, стряхивая капли, ее железные груди звякают, соприкасаясь. Раскрывает сжатую ладонь, чтобы показать, что принесла, – и Таяна тут же с визгом отшатывается.

– Тихо, окаянная, – фыркает Старшая. – Не видишь, что ли? Эти ягоды против воли у дерева забраны,