Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан
Они осмотрели магазин, навели беспорядок на полках, засыпали вопросами: что знаете об арочном поэте? Что происходит тут ночью? Кто ваши соседи? Кто постоянные покупатели? Видели ли вы этот золотой свет? Разумеется, не видела. Но слышала об этом. Было бы крайне глупо и подозрительно отрицать то, что знают все. Что именно слышали? Да ничего, то же, что и все: появилась какая-то особая пыль, которая не входит в список разрешенных товаров. А у вас только разрешенные товары? Конечно, смотрите, что хотите и где хотите. Хорошо, что Аня напугана. Будь она смелее, то говорила бы с вызовом, чем и выдала бы себя. Но она говорит, как напуганный маленький человечек. Она не знает, в каких складках подпространства прячется домовой с незарегистрированным товаром, но надеется, что полицейские не догадаются. Как хорошо, что все думают, что домовых больше не осталось.
Полицейские уходят, а вечером приключается история с мальчиком и лисицей.
Наконец Аня падает в забытье без снов. Прямо там, сидя за кассой.
Утром ее будит звук падающей бутылки. Ольга Павловна несет какой-то грязный плед.
– Ваша лиса спасла его. – Кладет на прилавок сверток с лисицей. Комок черной крови и шерсти.
Аня осторожно поглаживает лису по носу, и та едва приоткрывает глаза.
– Это был ваш мальчик?
– Ах да, вы же незнакомы. Мой шалопай. Отделался парой царапин. Спасибо вам.
Ольга Павловна уходит. Аня закрывает магазин – после выходки полицейских она не навела порядок, так что показать покупателям особо нечего – лисицу относит в кабинет.
На мольберте еще стоит холст, но теперь он покрыт черными пятнами. Аня подносит лисицу ближе, та из последних сил переползает на холст и застывает на нем. Нужно зарисовать черные пятна. Краски ложатся плохо, будто что-то отталкивает их от полотна. Но по чуть-чуть краски закрывают черные, будто выжженные пятна. Аня упорно рисует. Рисует почти до изнеможения, потому что каждый мазок, ложащийся на холст, высасывает из нее силы.
Боль медленно распространяется по всему телу. На глазах выступают слезы. Аня рисует через боль. Она чувствует: нужно непременно закончить. На лисице еще много черных ран, хотя и меньше, чем раньше.
Вдруг, ослабев, Аня случайно ладонью задевает выжженное пятно. Ее будто вырывает из тела и переносит в другое место, черное и полное теней. Дышать тяжело. Мир теней, мир за гранью, мир, с которым никогда не должен соприкасаться человек. Небытие. Страх или нечто иное сдавливает грудь, и сердце вот-вот остановится. Немой крик, слабая попытка отбиться, вспышка света, воздух.
Аня кричит. Она держится за бедро и воет. Теперь ее сознание вернулось в тело, и боль невыносима. Падает со стула и не замечает этого, падает на тюбики с драгоценной краской, и та вытекает на пол. Слезы застилают глаза.
От боли и крика она не слышит шагов по лестнице, не слышит, как кто-то отпирает дверь, но внезапно понимает, что рядом кто-то есть.
– Глеб?
– Нет.
Полиция? Значит, забирают. Они не могли не почувствовать, что кто-то соприкоснулся с миром теней, – Владыка наверняка это почувствовал. Переступить грань – за такую дерзость ее в покое не оставят.
Ане в рот вливают горьковатую настойку. И боль утихает, не проходит совсем, а становится выносимой. Аня видит вытекающий на пол тюбик краски, брошенную кисть и Льва Григорьевича.
– Это вы сверху живете?
Он только недовольно хмыкает.
– На той квартире разные люди живут. Тебе Глеб не рассказывал?
Аня качает головой.
– Что ж, ладно. Вот пузырек. Будет плохо – пей.
Уходит.
Как только Аня принимается за картину, боль вновь нарастает. Почти неделю она рисует по ночам, прерываясь, чтобы не сойти с ума от боли, иногда пробуждается оттого, что домовой вливает ей в рот лекарство. Однажды утром она просыпается потому, что лисица тыкается влажным носом ей в лицо. Аня улыбается.
Она идет наверх поблагодарить Льва Григорьевича, но квартира опечатана. Пирог, который она испекла для своего спасителя, падает из рук и разламывается. Он так и остается лежать на лестничной площадке, и яблочная начинка вытекает из него. Значит, пока Аня работала над картиной, сюда приходили полицейские.
«Что, если на мой крик? Если вместо меня взяли Льва Григорьевича?»
Аня внимательно читает газеты, но – ничего. Хотя об арестах редко пишут, только о самых громких. По радио тоже глухо. Впрочем, если Лев Григорьевич действительно руководил подпольщиками и квартира была конспиративной, то разве об этом безопасно говорить в эфире? Ведь эти передачи слишком многие слушают. Странно, что правительство их не закрывает. И тут Аня с ужасом понимает: а может, вся эта оппозиционная суета выгодна правительству?
Весь день Аня об этом думает. Даже делится подозрениями с домовым.
– Ну ты особо громко об этом не трепись. А то мало ли что. И вообще – наше дело маленькое.
Аня продолжает собирать солнечную пыль и дарить ее покупателям.
Заходит Ольга Павловна. Ане хочется с нею поговорить, но она не знает, насколько можно откровенничать. Все-таки у той старший сын в правительстве, а в этом мире каждый третий – шпион и провокатор. И Ане вновь по-черному одиноко. Ночью горячая боль в бедре не дает уснуть, и хочется наплевать на все запреты и заняться самолечением. Вдруг повезет. Нет. Как-то стыдно. Ведь ей верят и помогают. Под утро Аня малость забывается смутным сном.
Несколько дней спустя в газете она видит знакомое лицо. Какая ирония! Провокатор, на которого напоролась Аня в годы модельной карьеры, теперь сам под следствием. Ане его жаль. Он был пешкой в чужой игре, а теперь, когда отработал свое, его просто выкидывают на свалку.
«Как и меня».
По городу проносится гул, наступает комендантский час. Ане не спится. Лисица сидит у ее ног, Ане тепло и уютно, она понимает: сегодня спокойная ночь, и ничего не случится.
Поддавшись внезапному порыву, Аня, как есть, в пижаме и тапочках, выходит на улицу. Холод не смеет к ней приблизиться.
Стена со стихами пуста: коммунальщики постарались. Аня, сбегав за красками, выводит на
