Рассказы 16. Милая нечисть - Ольга Рэд

* * *

Но уже в мае стало ясно: не отморозили носы москвичи и взялись за нас всерьез. Как только дороги принялись подсыхать, стали столичные привозить разные чудные машины. Большие и шибко вонючие. Поставили, значить, лагерь и давай деревья валить.

Тогда уж взял я кусочек мяска, конфеток побольше и побег с Кошкой в лес. Там друг мой жил, Степаныч. Я поначалу все дразнил его, мол, какой ты лесовик с таким именем, ты ж степник. Он на это крепко злился. Но и отходил быстро. Добрый он.

Было время, спас меня Степаныч. Я тогда жил в моем первом Доме, в деревне. Добрый был сруб. И люди были добрые да трудолюбивые. Избу поставили честь по чести, помолились. Бабка местная нужных травок пожгла да правильные слова сказала. И под конец, когда щели меж бревен мхом затыкивали, я и начал себя сознавать.

Озорничал, конечно, по малолетству. Игрался с людьми, но по-доброму, без дурного. За дитями ихними всегда по серьезному смотрел, за съестным, да хвори всякие отгонял. А они хоть и бранили меня иногда, но молочка в блюдце завсегда наливали.

Мало-помалу я со всей округой познакомился. Учили они меня уму-разуму, советы давали, как хозяйство вести и за людями присматривать. Да и Кошка меня обучала. По-свойски, конечно, но сдружились мы с ней крепко, просто не разлей вода. Я ей молоко отдавал, а она мне сказки рассказывала и песни пела. Хорошо мы тогда жили, ничего не скажешь. Люди даже мельницу справили, излишками на базаре торговали. И семья у них прирастала. А мы с Кошкой сидели на печи да радовались. Жили-поживали как в одной из Кошкиных сказок.

Но не вечно было сказке длиться. Кошка моя состарилась да ушла помирать. Очень я по ней горевал. Так, что с новой у нас и вовсе не заладилось. Хотя тогда-то я не знал, что это не Кошка была, а ведьма злая. Чуял обман в ней, да малой совсем был, не понимал. Думал, все тоска по старой моей подруге. А оказалось, зря я сердце не послушал. Может, иначе бы все обернулось.

* * *

В один день, значить, пришли в деревню какие-то красные. И все кругом зашептались, мол, раскулачат-раскулачат. Я думал, будет какая потеха на кулаках, но вышло совсем другое. Кошка моя, которая была совсем и не Кошка, перекинулась в девку и пошла к ихним главарям. Указала на Дом, сказала, что самый богатый. И пришли тогда эти черти все отнимать. Стали в избе гадить, все ломать и тащить в свои сани. Хозяин шибко бранился с ними, так они его и пришибли.

Я тогда напужался очень, забился под самый чердак. Но даже оттуда видал и слыхал все их зверства. Не мог не видеть, я ж сам Дом был.

Перебили они всех и взялись, значить, палить хаты тех, кто им сопротивлялся. Чтоб другим неповадно было. Некоторые из деревни им даже подмогли, но я того уже не видал. Чувствовал, как меня огонь ест. Жар такой, что замки на сундуках поплавились, а меня трясло, будто в проруби ледяной сидел. И выйти не мог, без Кота мне из дому ходу нет. Только Коты да Кошки могут проводить. А без них все, погибель.

И тут услыхал я, что бранится кто-то внизу. Да так узористо, и вроде как меня зовет.

– …ты что тут, едрыть твой корень, червяк дупловой? Хотишь, чтоб я тя как дятел вышкабячивал? Давай слезай, чай не белка в дыре-то сидеть!

Потом слышу: пыхтение. Видать, по лестнице полез да остановился.

– Э, ты, домовик, глухой, что ли?! – Еще пыхтение. – А ну слезай, а то погоришь весь к бабкиным шишкам.

Я тогда еще подумал: «Что за бабкины шишки такие?». То было последнее, что пришло в мою бестолковую башку. Опосля больше ничего и не помнил.

А Степаныч меня вытащил и к себе в лес уволок. Только уж потом рассказал, что у бабки шишки-то со страху случились. Шибко лешие огня боятся. Но пообещал он моей Кошке, что приглядит за мной и заступится, коли чего. Вот и приглядел. Да спасибо, изба была деревянная, в другую он зайти б не сумел, власти у него такой нет.

Так вот и познакомились. Меня, правда, потом еще долго припадки били. Никак я не мог без Дома. Будто душа без тела ходил. Маялся очень. Потом, конечно, и в лесу пообвыкся, но все равно томился страшно.

Хотя и веселились мы, бывало. Иногда с людьми играли. Таких красавцев на пути встретишь – и не так забалуешь. Непохожи мы были. Глаза по-разному горели: у меня больше рыжим, а у Степаныча – зеленым. Для маскировки, значить. Я ростом с годовалую елку был, а он как береза: длинный, худой да тонкий. Хоть оба и мохнатые на морду, но у меня борода окладистая, пушистая. А егоная вся в шишках-колючках. Не борода, а мох какой.

Я, сколько себя помню, в штанах и рубахе ходил, а Степаныч все чем-то лесным обрастал. Всякая хвоя да листья к нему липли. Бывало, сядет, задумается, и не видать его в лесу вовсе. Так что в прятки с ним шибко не поиграешь, завсегда в дураках выходишь. И лапки у нас несхожие. У него волчьи, когтистые, а у меня так кошачьи. Ну, не один в один как у Кошки-то, а поболе чуток. Как у тигры какой или у рыськи (мне так Степаныч рассказал, сам-то я их и не видывал).

Только вот сладкое мы оба любили одинаково. Улья грабили да потом от пчелей бегали. Ох и весело было.

Правда, недолго мы по лесу озорничали. Времена стали голодные, и ушли мы в чащобу. Больно мне было видеть несчастных таких людей. И Степаныч сам не свой ходил. Съедал их, ясно дело. Но не с голодухи, а с жалости больше.

Не знаю уж, сколько времени прошло, но однажды вечером, по весне, прибежал он запыханый весь. А глаза зеленючие и радостные.

– А ну-ка собирай свой хлам. Дом я тебе нашел. Не дом, а молодуха! Чтоб мне на шишку сесть, такого дома ты еще не видал.

Ну побежали мы, значить, к этому Дому. Долго бежали, но я совсем тогда не притомился. Знал, что ждут меня.

Выбегли к поляне. Степаныч остановился у самой кромки леса и машет мне, мол, бежи, бежи. А я пробег еще чуток и все равно остановился. Попрощаться надобно,