Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

магазине — конкретно о маленьких огоньках сигнализации, которую он выставлял каждый вечер при закрытии. Уже несколько месяцев он не был на работе и даже не заходил в магазин. Брук тоже взяла отпуск за свой счёт, и последние несколько месяцев они живут, расходуя её учительский пенсионный фонд и небольшие выплаты по инвалидности, которые получает Марк, — но, в отличие от него, она планирует вернуться к работе после Нового года, через несколько месяцев. Она бы вернулась и раньше — её работа всегда была для неё своего рода убежищем, — но знает: кому-то нужно присматривать за мужем. Как за беспомощным и безответственным ребёнком, которого нельзя оставить одного,  думает Марк.

В идеальном мире он тоже вернулся бы к работе, и всё стало бы как прежде. Но чем дольше он остаётся в стороне, тем менее вероятным это кажется. Гарт Петри, хозяин магазина, назначил его помощника управляющим, как только стало ясно, что Марк не выйдет на работу в ближайшее время. — Это временно, — сказал Гарт, заехав к ним домой сообщить новость. — Пока ты не вернёшься. — Гарт всегда обращался с Марком по справедливости, заботился о нём, и, хотя Марк конечно же ему ничего не должен — он трудился в магазине долгие годы и был надёжным, преданным сотрудником, — он знает: он подвёл не только Гарта и его персонал, но и самого себя, выйдя на инвалидность. Уиллис, его помощник, проработал в магазине чуть больше двух лет. Марк знает: Уиллис справится, — но всё равно чувствует вину за то, что не может выполнять эту работу сам. В конце концов, он потратил годы, чтобы дослужиться до должности управляющего. Теперь это кажется такой растратой, таким полным бессмыслием. Может, так и есть. Может, так было всегда.

Это временно.

Нет,  думает он. Ничто не временно. Всё длится вечно — особенно то, чему не следовало бы.

Время идёт. Марк не может точно сказать сколько, но некоторое время спустя Сполдинг объявляет: — Приехали!

Звук его голоса прерывает сосредоточенность Марка; он обращает внимание на гул машины, катящейся по внезапно неровной поверхности длинной узкой подъездной аллеи. Засыпанная белым гравием, она пронизывает темноту, точно осколки светящейся кости, разбросанные по земле.

Пока Марк прикидывает, сколько скелетов понадобилось бы для производства количества кости, достаточного, чтобы покрыть такой участок земли, машина останавливается.

Даже в зыбком лунном свете и жёстком свете автомобильных фар маленькое шале выглядит как нечто из сказки. Расположенное на уединённом, ухоженном участке в густом лесу, за которым вдали виднеется череда холмов, оно ждёт среди деревьев — как будто именно их.

Дождь возобновляется — барабанит по машине и льёт ещё сильнее, чем прежде. Сполдинг глушит двигатель, но оставляет фары.

— Красиво, — говорит Брук, оглядываясь на Марка как бы в поисках подтверждения.

— Да, — отвечает он, стараясь звучать оживлённее. — Очень мило.

Сполдинг роется по карманам, пока не находит ключ от входной двери, потом открывает багажник с помощью рычажка рядом с рулём и гасит фары. — Не промокнуть тут не получится, ребята, так что просто хватаем сумки и бежим что есть духу к двери.

— Только не растай, — поддразнивает Брук, — ты же сахарный.

— Иди ты.

— Мне сначала нужен нормальный ужин, я ужасно голодна.

— Давайте зайдём и посмотрим, что можно состряпать.

— Состряпать? Ах, как трогательно.

— Я уже говорил, что ты можешь идти ты?

Начав со среднего пальца, Брук игриво считает до трёх, и все выскакивают из машины, бегут к багажнику, хватают чемоданы и мчатся к шале. Она смеётся непринуждённо — звук её радости просеивается сквозь дождь, пока кроссовки плещутся в лужах. Сполдинг тоже смеётся, говорит что-то, чего Марк не может разобрать, пока бежит за ним к ступеням террасы.

Пока Сполдинг и Брук торопятся по ступенькам и жмутся у двери, Марк резко останавливается в нескольких шагах от шале. Его взгляд скользит от тёмного неба к окружающему лесу, к дальним холмам. Дождь льёт потоками, но он и не думает укрываться. Здесь есть что-то прекрасное — чистое и мощное. Он улыбается, чувствуя, как дождевая вода льётся на глаза, бежит по лицу и проникает в рот.

— Марк? — зовёт Брук из теперь уже открытого дверного проёма, и поток света возникает за её спиной внутри шале. — Ну же, ты весь промок!

Он остаётся на месте, чемодан болтается в опущенной руке. Вокруг клубятся бесчисленные ароматы. Он вдыхает их. Деревья, трава, земля под ними, умирающие листья и ночной воздух — всё это влажное, мокрое, капающее, — он чует их все разом в едином интенсивном вихре, который сотрясает чувства и оставляет его лёгким в голове и без дыхания. Но он не испуган. Напротив — он ощущает себя по-настоящему живым и причастным ко всему; частью чего-то настолько большего и значительного, чем он сам, что разум едва может это охватить. Ощущение напоминает ему сны, китов и их прекрасные меланхоличные песни — поверхность, которую он только начал царапать, за которой скрываются бесчисленные тайны.

Брук и Марк занимают лофт, Сполдинг бросает вещи в большей из двух нижних спален. Шале во всём таково, каким описывал его Сполдинг: чистое, аккуратное и полностью меблированное — скромно, но практично, с небольшим кирпичным