Рассказы 3. Степень безумия - Яков Пешин
Я еще долго смотрел на лежавшую передо мной книгу, не понимая, как мог позволить всучить ее себе. Так или иначе, делать более было нечего, все же прихватив подарок собой, я вышел из ресторана.
8
Шатаясь по холодной темной улице, я все пытался придумать, чем бы еще отвлечься от строгой и скучной реальности, как вдруг заметил чью-то возню. Под одним из фонарей дрались двое мужчин, рабочих, судя по их одежде. Даже представить не могу, что стало причиной такого конфликта, но бились они на славу, прям не на жизнь, а на смерть.
Кряхтя, грязно бранясь, вцепившись друг в друга, они рухнули на мостовую и продолжили бороться уже в виде единого кома. Это не могло не привлечь внимание прохожих, те заверещали, начали звать полицию. Одному из мужчин тем временем удалось взять верх, и, оказавшись на противнике, он стал бить лежащего по роже. Тот терпел удар за ударом и быстро прекратил сопротивляться; не пытаясь ответить, он лишь старался прикрыть лицо от кулаков, но его противник все равно продолжал бить.
Мне стало интересно, я подошел поближе, дабы лучше рассмотреть происходящее. Тотчас подбежал городовой и повелел им разойтись, но победитель этой маленькой брани не собирался останавливаться. Изо рта побитого вылетели зубы, мостовую обдало темной густой кровью, а он все продолжал и продолжал остервенело опускать кулак. И именно в этот момент я понял, что должен сделать…
Стараясь разнять их, городовой без лишних слов вынул из кобуры револьвер и выстрелил в небо. Я же, так и не узнав, чем закончилась сцена, двинулся домой.
Пусть моя задумка была нелепа, пусть она даст мне лишь временное облегчение, пусть, покончив с ней, я снова вернусь в этот воцарившийся в моей жизни тлен, я понял, что давно должен был это сделать. Я решил написать роман, хотя нет, такое определение будет не совсем верным. Я решил написать книгу, мерзкую, отвратную, низкую, вне жанровых рамок. Обычную рукопись, «в стол», только для себя одного. Историю, что будет пренебрегать моралью, логикой, устоявшимся каноном, стилистикой и, если захочу, даже нормами русского языка. Текст, который будет еще ниже и проще работ Матвея Комарова, идущий к делу сразу, без малейших прелюдий. Слова, описывающие неоправданное и неосужденное насилие, какое можно уловить в некоторых работах Эдгара По. Наконец я осознал – если я хочу настоящей, окаянной, непотребной, бессмысленной пошлости, то и дать ее себе должен только я сам.
Придя домой, я, не раздеваясь, принялся писать. Полем для экспериментов была выбрана подаренная записная книга – раз уж она теперь моя, что ж ею не воспользоваться? Новая бронзовая ручка скрипела несколько часов подряд, пока я выкладывал на бумагу все, что лезло в мою шебутную голову. Вскоре у меня получилась история, состоящая из никак не связанных сцен. Желая перейти к самому главному, к самой сути, я не заострял внимания на ненужных мелочах вроде экспозиции.
Закончив работу, я, удовлетворенный и немного уставший, спокойно лег в постель. Пусть эти строки никогда и никем не будут приняты, светлое чувство в груди подбадривало меня в эту хмурую ночь. Предвкушение того, как здорово будет продолжить завтра утром и, разумеется, перечитать всю уже готовую ахинею, заставляло сильнее возжелать следующего дня. Оставалось лишь закрыть глаза и отдаться власти Морфея.
7
Ночью меня разбудил писк. Я должен был сразу проверить, откуда он исходит, но долго не хотел вставать, не мог себя заставить: бутылка коньяка имела свои последствия. Так или иначе, звук не утихал; с трудом поднявшись, ориентируясь на один лишь тусклый свет луны, лившийся из окна, я нащупал коробку спичек и зажег керосиновую лампу. Поймав краем глаза движение в стороне стола, я схватил лампу и, ничего не понимая, подошел поближе…
Присмотревшись, я увидел то, что заставило меня испустить крик и отпрянуть, как распоследнего труса. По столу, а если быть точным, по страницам записной книги бродили маленькие, совсем крохотные, как игрушечные, солдатики-люди.
Тут и там виднелись разнообразнейшие типажи: маленький дворник мел страницу под собой, рабочий в кепке поднимал и опускал один и тот же ящик, сновали бездельничающие барышни и их кавалеры. Переговариваясь друг с другом, они издавали малоразборчивый писк. Бродя вдоль страниц, они исчезали, приближаясь к углу или краю; тотчас с другого конца, буквально из ниоткуда появлялись новые людишки. Говоря между собой или изображая бурную деятельность, они уходили за край и так же исчезали.
Казалось, они совсем не замечали меня. Немного последив за этими существами, я попытался дотронуться до одного из них, ткнул пальцем усатого гусара, но его тельце, эфемерное, легкое, не имело плотности, мой палец прошел сквозь него. Соприкоснувшись со мной, оно начало искажаться, как дым, однако, несмотря на изуродованную форму, продолжало передвигаться и отыгрывать свою роль. От греха подальше я отдернул руку, и гусар сразу же вернулся к прежнему состоянию.
Это явно был не сон и не белая горячка, я прекрасно осознавал, что не сплю и пребываю в более или менее трезвом уме. Все происходило прямо на моих глазах, я не понимал, как это возможно, и не знал, как надо реагировать на творившуюся бесовщину. Руки уже тянулись захлопнуть книгу и вышвырнуть в окно, но тут я заметил одного выделявшегося человечка. Светловолосый юноша в черном сюртуке потерялся бы в толпе таких же карликов, если бы не его лицо, размалеванное краской. Белая основа, черная подводка на глазах, такого же цвета губы, еле различимая карточная пика на правой щеке – я сразу узнал этот образ. Это был «Туз», так я окрестил главного героя моей книги. Не знаю, почему мне в голову пришел именно этот образ, я не вкладывал в него идей или аллюзий, просто хотел выделить его на общем фоне. Мой персонаж – это обычное нагромождение букв, наспех слепленная фантазия, которая каким-то невиданным образом обрела передо мной форму.
Маленький народ разошелся, страницы резко опустели, из всей толпы остались лишь пара-тройка человек. Я помнил, что именно Туз прятал под мышкой, и примерно догадывался о том, что сейчас будет.
Крохотный юродивый встал на пути такой же маленькой матери с дочкой десяти лет. Пока женщина раскрывала кошель, Туз подошел к ним и аки Раскольников достал из-за пазухи маленький топор. К моему удивлению, все шло ровным счетом так, как и было написано. Туз вонзил топор в затылок бродяге, женщина издала истошный писк и, схватив дочь за
