Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

– Какие три часа?! – прохрипел Левашов, чувствуя головокружение и тошноту.

– Так я же сказал…

– Человек. Что было с человеком?!

– А, она… Да, простите, это была девушка. Она точно сошла с ума. Сперва бросалась на Колягина с… в общем, неконтролируемым либидо. Он отстранялся, наблюдал. Она осталась одна в комнате и стала… Сама с собой. Причем с какой-то безумной яростью, словно это было единственной целью ее жизни. Я такого не видел, пардон, даже в кино. Под конец она, кажется, обмочилась и лежала в этом всем, извивалась и кричала о… кхм, просила мужчину.

– А потом?

– А потом затихла, полежала и словно очнулась. Сказала, что не помнит ничего с момента, как выпила таблетку. Спрашивала, почему она в таком виде, но почему-то не очень стыдилась. Как-то этак посмеялась, ушла мыться и одеваться. Потом сказала, что чувствует себя великолепно.

– Кто она такая?

– Мы… простите, я был против… Они взяли девушку с улицы. Она гуляла поздно, одна. Колягин ее похитил. Она сопротивлялась, пока не попробовала таблетку. Потом… ей стало интересно.

– Когда это было? Кто она? Где она сейчас? – Внутри Бориса Алексеевича все холодело.

– Да где-то… – Мавринский замялся. – Около месяца назад. Девушка молодая. Вроде бы школьница. Невысокая, стройная, длинные черные волосы. Зовут Вика. Мы пристроили ее… В заведение. Она привыкла.

Виктория. У Левашова сжалось сердце. Вспомнилась девушка, сидевшая на нем, когда он впервые попробовал препарат. Неужели это и есть та пропавшая? Он был так близок…

Мавринский продолжал рассказывать, словно на исповеди:

– За несколько сеансов мы выяснили механизм действия. Обострение либидо на два-два с половиной часа, потом полчаса апатии и включение сознания. Полная амнезия на момент действия препарата. Потом была еще пара добровольцев, но на них препарат действовал… несколько иначе.

– Например? – нахмурился Левашов.

– Я сам не помню… Мне сказали, что, когда я его принял, со мной поначалу ничего не происходило. – Мавринский выглядел смущенным. – Мы общались, я ходил по квартире, пару раз отлучался в туалет… А когда пришел в себя, все карманы у меня были набиты вещами. Какое-то обострение клептомании. Я украл у Колягина телефон и бумажник, кое-какие ценности из квартиры, даже не знаю как.

– Неудивительно, судя по тому, как лихо вы обворовали лабораторию. А сам Колягин? Он пробовал препарат?

– Д-да, но…

– Запретил вам рассказывать? Мне плевать. Это ваш единственный шанс избежать тюрьмы. Расскажете мне, полиции – кому потребуется.

– У него проявились… садистские наклонности. Он бил ту… ту девушку. Он угрожал мне ножом. Был агрессивным и… властным.

Голос химика горько сорвался. По-видимому, вспоминать ему пришлось что-то совершенно кошмарное. Левашова передернуло. Он взглянул на часы.

– В общем, так, Мавринский. Рабочий день закончился, но мы с вами не договорили. Завтра обращаемся в полицию, в следственный комитет. Советую оказать им всю посильную помощь. Я в свою очередь сделаю все, чтобы вам уменьшили срок. Понятно, что вы пешка, нам нужно прижать Колягина. Поэтому – не распространяйтесь.

Мавринский кивнул, втянув голову в плечи. Левашов, скрывая дрожь в пальцах, сжал кулаки и вышел. Всю дорогу до парковки в голове клубился бесформенный ужас. Он принимал этот препарат там, в красной комнате… Какие демоны вырывались на волю? Меньше всего Борис хотел знать ответ на этот вопрос.

– Борис Алексеевич! – окликнули его.

Он нервно обернулся. Серебристый джип – ну конечно, снова будет играть с ним. Колягин высунулся из окна машины, высокомерно усмехаясь. Помахал ладошкой.

– Подойдите, пожалуйста, у меня для вас кое-что есть.

Что-то было очень нехорошее в его усмешке. Настолько нехорошее, что Левашов против воли прошагал разделявшие их четыре метра и хмуро спросил:

– Что такое?

– Вы, значит, уже в курсе? Это было вопросом времени. – Колягин нырнул обратно в салон, потянулся, открыл пассажирскую дверь. Махнул ему. – Садитесь, есть разговор.

– На черта мне?

– Ну… вы ведь не хотите, чтобы все увидели… вот это?

Он протянул телефон экраном вперед. Левашову стало дурно. Слова разом пропали из его ума, горло высохло, желудок беспокойно заворочался. Он глядел на свою фотографию, сделанную Колягиным, и не узнавал себя.

– Садитесь. Нужно поговорить.

– Точно, – прохрипел Левашов.

Он обошел машину, сел спереди, стараясь не глядеть на Колягина. «Александр, – вспомнилось вдруг. – Александр его зовут». Нужно было сохранить остатки достоинства. Хотя о чем может быть речь, если…

– Ну так на чем вы остановились? – спросил Александр, выруливая с парковки.

– Мавринский говорил, что препарат на всех действует по-разному.

– А, да-а, было дело. – Колягин довольно осклабился. – Догадываетесь почему, Борис Алексеич? Мое вещество воздействует на центры памяти и контроля поведения. У человека срывает все блоки: моральные, этические… Препарат лишает пациента здравого смысла, остается голая жажда – скопище внутренних демонов, уж простите мне эту поэзию.

– Демонов? – скривился Левашов, чувствуя, как вязкий холодок ползет под грудью, забираясь в сердце.

– Ну да. Все, что мы подавляем в себе. Вся грязь, все тайные желания, все фетиши, девиации, скрытая агрессия, желание доминировать или, хм, желание подчиняться. Зато потом – какая чистота в душе, какое блаженство! А все оттого, что человеку дали на пару часов выгулять своих демонов без поводка! Подозреваю, что чем больше человек прячет от себя, пытаясь жить обычной жизнью, тем сильнее хлещет из него грязь, когда препарат прорывает плотину морали…

– Колягин, вы же сами компьютерщик. Да еще и биолог. Что за болтовня? Плотина, демоны. – Левашов утер пот со лба. – Органическая химия и нейрофизиология – вот о чем тут речь. А не о морали и этике. Вы несете чепуху.

– Естественно, это упрощенная версия. Я вам могу и модель показать, и все, что пожелаете. Нейрофизиология там есть – мы как раз нашли, за счет чего работает механизм вытеснения, описанный Фрейдом. Знаете, когда все плохое человеческая память стремится забыть? Вот и тут так. Человеку сносит крышу, он превращается в чудовище, а потом забывает. Вы же не помните этого?..

Колягин помахал в воздухе телефоном. Борис Алексеевич содрогнулся, лицо его сморщилось от мучительного отвращения. Он тихо спросил, раздавленный стыдом и страхом:

– Что с Викторией?

– Мертва, – пожал плечами Колягин.

* * *

Они приехали в тот самый «магический театр». Заведение для сумасшедших, где плата за вход – здравый смысл. Александр Колягин учтиво поцеловал морщинистые пальчики Мадам, та сипловато хохотнула. Вместе с Левашовым они вошли в покои красной комнаты. Той самой, где все происходило и раньше. Едва переступив порог, Левашов почувствовал укол в шею, тяжелый жар в груди и тяжесть в веках. Сделав шаг, он