Рассказы 23. Странные люди, странные места - Володя Злобин
– Мама…
– Пока срок небольшой, Катя…
– Мама. А тебе сколько было, когда ты забеременела? Двадцать два?..
– Шестнадцать.
– Шес… в смысле? Мама?
– Шестнадцать, Катюша.
– Но ведь… Мам… Ты придумываешь. Ты просто придумываешь, будто сама сделала аборт, чтобы убедить меня! Да ты просто смеешься!
– Над таким не смеются, Катя. Не смеются над такими вещами…
* * *
Я чинил кадку, когда сверху снова раздался шорох – словно кто-то на цыпочках шел по чердаку.
– Слышите? Игнат Артемьич!
– А? – Старик поднял голову, замер, не донеся гвоздь до кучки. – Чего?
– Шуршало что-то.
– Гномы кур воруют, – отмахнулся лесничий.
– На чердаке?
– Антон, да что ты за ищейка такой? Все прислушиваешься, все высматриваешь…
Скрипнула дверь. В сени, прижимая к груди две дымящиеся кружки, вошла старуха.
– Чего шумите?
– Ничего, Аленушка. Все у нас тут чинно-ладно, – разбирая по кучкам старые шурупы и гвозди, усмехнулся старик.
– Что, Антоша, совсем загонял тебя дед?
– Да что вы…
– Антон парень мастеровой, что надо. Хороший помощник. Вот нам внучек-то привалил на склоне лет! – подмигнул бабке старик. Та только улыбнулась. Кряхтя, нагнулась, поставила перед нами кружки.
– Антоша, я брюки твои выстирала. Посмотри-ка, что в кармане было. Надо или в печку кинуть?..
Я протянул руку, старуха вложила в ладонь квадратный серебристый кусок.
Спазмом свело горло. Позвала бабка. Что-то спросил дед. Я ничего не слышал.
…Катя сунула мне фольговый кулек, когда я уже стоял на пороге – хлопал по карманам, проверяя билеты и паспорт.
– Возьми, пожалуйста.
– Это что?
– Монпансье. Бери по одной, как соскучишься.
Я чмокнул ее в волосы, сунул кулек в карман джинсов. Катя подняла голову, глянула настороженно и смущенно.
– Что такое, Катюш?
– Пакетик не выбрасывай, когда все съешь. Пусть это будет твой билет домой. Ладно? Хорошо?..
– Хорошо, хорошо, Катенок. Не расстраивайся ты так. Все хорошо будет…
* * *
«Ребенок будет сниться, ходить за тобой».
«Ты не сможешь родить, не сможешь забеременеть, у тебя отвалится матка».
«Молодая девочка должна понимать: никаких заек-лужаек не будет. Придется в одиночку таскать ребенка на себе. Пусть девочка не ломает себе жизнь, а трижды думает головой».
«Такой молодой девке нечего делать аборт, потому что если хватило мозгов трахаться, то хватит мозгов и воспитать».
– Алло. Наташ…
– Явился?
– Не-а.
– Алертовцы что говорят?
– Тишина…
– Ох, Катька. А чего звонишь-то?
– Я… я… Наташ… Я…
– Что-то с ребенком решила?
– Решила, что… что… Да ничего не решила я, Наташ. Хотела сегодня в церковь зайти. Испугалась… Начиталась всякого в интернете…
* * *
– На кладбище с нами пойдешь или останешься? – спросила Алена Ильинична, обвязывая голову красной ситцевой лентой.
В окнах золотилось послеполуденное солнце, в столбах света над половицами вилась мелкая пыль. Но я уже знал, свету продолжаться недолго: сумерки тут падали резко и жадно, полные голосов, скрипов. При мысли остаться в избе одному пробрал озноб.
– С вами.
– Ну айда.
Сборы были недолгими: бабка выдала мне перевязанную тряпками лопату, старик сунул за пазуху трубку и надел галоши. Я и оглянуться не успел, как широкий двор остался позади, а перед носом выросла высокая резная калитка. Сразу за ней плескался лес – пробивался сквозь штакетник голыми ветками рябины, ластился мягким, в красных точечках снегом. Стоило деду тронуть калитку, как по опушке волной прокатился ветер; запахло резиново, тошнотворно-сладко.
– Гнезда расползаются, – бросил старик. – Ишь ты, уже опушку слизью тронуло. Навили своих гнезд, навешали паутин – весь бор в слизи! По грибы не сходить…
– Хватит тебе ворчать, – миролюбиво попросила бабка. – Грибы у ключей, у часовенок остались. У кладбища земляники рубиново.
– Это той-то земляники, с которой ты чаю наварила? Не тебе ли потом леший мерещился?
Бабка смутилась.
– Всяко бывает. Нечего было пить так много.
Лесничий фыркнул:
– Как тут не пить, когда ты всё свои чашки под нос суешь?
– Полезно потому что! – вспылила старуха. – В ягодах, в корешках сколько пользы…
– Ладно, ладно, пошла-поехала! Не гундось!
Спустя час дороги из-под хрусткого снега выступили первые надгробия: холмики, присыпанные березовой и дубовой листвой. Кое-где я заметил маленьких соломенных кукол.
– Далеко нам еще?
– Да подальше, – козырьком прикладывая руку к глазам, откликнулся старик. – Солнце пониже сядет, и зайдем.
– Закат-то зачем ждать?
– Солнце на граните блестит. Слепит, – ответил дед и сел на косую деревянную оградку. Глянул на жену, которая, кряхтя, принялась подбирать с земли заснеженные ягоды, добродушно спросил: – Опять гнилье собираешь, мать?
– Избу обложу, – буркнула та.
Помогать ей было неловко, примоститься с дедом – тоже. Я пристроил между ног лопату и стал развязывать тряпки, которыми старуха обмотала полотно и тулейку. Узел упрямился долго; набежавшие тучи скрыли солнце, потянуло сырым вечерним ветром. Старик, так и не дождавшись, пока я развяжу узелок, поднялся с оградки и велел:
– Айда. Солнышко ушло, ночи ждать не будем.
Старуха со вздохом разогнулась. Сунула тряпицу с мокрыми, водянистыми ягодами за пазуху и, оглянувшись на меня, поплелась следом за стариком – вроде прытко, а вроде и неохотно. Я закинул лопату на плечо. Развозя ногами снег, двинулся за своими проводниками.
Березовые стволы смыкались все гуще, все чаще перемежались осиной. Над головой закачались еловые лапы; цепляясь за оградки, вспыхивал в пробивавшихся лучах пахучий можжевельник. Я оглянулся – в просвете елок горел золотисто-малиновый закат.
Снега становилось все больше; он давно забился в ботинки, колол под джинсами. Я надвинул капюшон, шел, опустив голову, стараясь только не выпускать из виду дедовых галош. Так и пропустил момент, когда вокруг начали появляться другие надгробия – не бугорки, не холмики, а памятники, вполне современные, гранитные, с серыми фотографиями и сделанными из труб крестами. Старуха принялась напевать что-то тягучее, тут и там проводя ладонью по ржавым оградкам. Пропустила меня вперед, чуть отстала.
– Не потеряется?
– Куда ей теряться, столько лет тут ходит. Пускай поздоровается…
– Может, подождать?..
Старик только рукой махнул. Бабка тем временем вытащила собранные ягоды, раскидала на крайней могиле и живенько нас догнала. Заметив, что я разглядываю надгробия, резко велела:
– Не смотри так.
– Почему?
– Своих увидишь.
– У меня своих… нет пока. На кладбище, в смысле.
– Вот я и говорю – своих увидишь.
В ту же секунду показалось, что с камня глянул отец. Я зажмурился, шагов пять брел наугад, пока не ткнулся в стариковскую спину. В нос ударил дух козлиной кожи, кислого хлеба.
– Пришли, – проскрипел дед. Бабка заплакала. Я вдруг мигом развязал лопату.
– Вот тут почисти, сынок, – всхлипнув, указала старуха. И я принялся разбрасывать снег, освобождая старую черную
