Летящие в ночи - Джонатан Джэнз

Теперь Риггс отправлял меня искать этих существ.

– Но это же просто самоубийство! – воскликнул я.

Хаддад впервые посмотрел на меня. А я на него.

– Вы и ваши люди… да и я, если с вами пойду… мы все умрем.

– Никакой благодарности. – Риггс тихо вздохнул. – Я мог бы пригрозить тебе смертью, но вместо этого предложу тебе сделку… Чисто по доброте душевной. Если сделаешь то, что от тебя требуется… все, что от тебя требуется… я подпишу документы на усыновление тебя и твоей сестры.

Я не мог скрыть своего восторга.

– И мы сможем жить с родителями Барли?

Риггс с видом милостивого короля кивнул.

– Они уже согласились. И я ускорю процесс.

В этот момент даже тот факт, что я, скорее всего, умру в пещерах мучительной смертью, меня не пугал. Я даже не заметил, как улыбнулся.

– Мы договорились?

Я посмотрел на Хаддада, выражение лица которого не изменилось, и вновь взглянул на Риггса.

– Да.

Риггс хлопнул в ладоши, спустил ноги со стола и уперся локтями в бювар.

– Черт возьми. Все идет просто замечательно. – Подняв подбородок, он посмотрел в сторону двери.

– Вы все можете войти.

Дверь открылась, и мое настроение, и без того дерьмовое, ухудшилось еще больше.

Это был доктор Клингер, выглядевший растрепанным, но не менее надменным, чем обычно. Я подумывал показать ему средний палец, но все-таки сдержался. Следом вошел Кастро, а за ним – последний человек, которого я ожидал увидеть.

Баркер одарил меня вялой улыбкой.

– Привет, Уилл.

Я покачал головой, не в силах в это поверить.

– Но я думал… что…

– Я тоже, – вздохнув, ответил он.

Остальные в комнате внимательно следили за нашим разговором, но я не мог отвести взгляд от Баркера: мой мозг никак не мог осознать, что он жив.

– Я был уверен, что они вас убили.

Смущенно улыбнувшись, Баркер еле слышно пробормотал что-то про свою удачу.

– Но я слышал, как вы кричали. Вы же остались один в окружении полчища тварей!

Он перевел взгляд с Клингера на Риггса и так же тихо произнес:

– Я тебе потом все расскажу.

Баркер встал за мной, но прежде, чем я успел задать ему еще какой-то вопрос, в комнату вошел еще один человек. Когда я увидел, кто это, у меня отвисла челюсть.

Мия улыбалась так ослепительно, что я забыл, как дышать. Она замерла на мгновение, а затем бросилась вперед и крепко обняла меня. Я сжал ее в ответ, не в силах поверить, что держу Мию в своих объятиях. Это было слишком чудесно, чтобы быть правдой.

Издалека я услышал, как Риггс сказал:

– Какая прелесть. Мне жаль прерывать воссоединение двух влюбленных, но мы тут мир спасаем.

Мия мягко отстранилась, одарила меня взглядом, от которого у меня внутри все затрепетало, и, обойдя стол, направилась к Риггсу.

– Ну, привет, дорогая, – сказал он, ухмыляясь. – Ты со всеми так здороваешься? Потому что я не против…

Мия влепила ему пощечину с такой силой, что его лицо перекосилось. Звук разнесся по всей комнате. На щеке Риггса остался алый отпечаток, а сам он уставился на Мию так, словно она превратилась в бенгальского тигра.

Сохраняя абсолютное спокойствие, Мия вернулась ко мне и обратилась к Риггсу:

– Давайте начнем переговоры.

* * *

Еще до того, как мама попала в автокатастрофу, и задолго до того, как она пристрастилась к обезболивающим, доставив немало проблем всей нашей семье, мы посещали крошечную лютеранскую церковь на окраине Шэйдленда. Церковь Святого Марка. Мне не нравилось большинство прихожан, но некоторые из них все же хорошо к нам относились. А пастор церкви так и вовсе очень полюбил и меня, и Пич. Пастор Джон был добрым и справедливым, готовым поддержать любого, даже бедняков, которые по воскресеньям не могли ничего оставить в тарелке для сбора пожертвований.

Но у пастора Джона была проблема.

Оглядываясь в прошлое, я бы не назвал его старым, хотя в то время он казался мне чуть ли не древним. Думаю, пастору было около шестидесяти, но из-за врожденного порока сердца передвигался он как человек лет на двадцать старше.

Никто в церкви Святого Марка не знал о болезни пастора Джона до тех пор, пока посреди проповедей у него не начала кружиться голова. Но когда это заметили и он был вынужден рассказать о своем заболевании, прихожане поступили так, как всегда поступают люди: некоторые проявили сострадание, а остальные ополчились на него. В десять лет, будучи, по идее, еще слишком маленьким для подобной работы, я стал пономарем на утренних воскресных службах, а значит, имел возможность наблюдать за всем происходящим.

Отдыхая в боковой комнате после одного из приступов головокружения, пастор Джон подозвал меня к себе.

– Недолго мне осталось, Уилл. Они уже созвали синод.

Не имея ни малейшего понятия о том, что такое синод, я просто кивнул.

– Должность свою я точно потеряю. Но, если повезет, пару месяцев еще продержусь.

– Потеряете должность? – зачем-то повторил я. Тогда-то, как любой наивный ребенок, я искренне не мог понять, почему пастора Джона наказывают за его болезнь, в которой он абсолютно не виноват. Неужели все проповеди о любви к ближнему, о милосердии никак не повлияли на людей?

Как уже упомянул, я был слишком маленьким и не понимал, как устроен мир.

– Ты можешь мне помочь? – спросил он. – Я не обижусь, если ты откажешься.

– Конечно, – от всего сердца согласился я.

Пастор развернул металлический стул, на который я сел и стал ждать указаний. Мне все это показалось чертовски таинственным, я чувствовал себя каким-то несовершеннолетним помощником супергероя, которому поручили сверхсекретное задание.

– Я долго не протяну. Они говорят, что дело в моем здоровье, но я-то знаю, что врут. Запомни это на всю жизнь: если кто-то захочет тебя уволить, он обязательно найдет повод. И вот они повод этот и нашли.

– Но ведь они не могут вот так просто… – сказал я со всей решимостью глупого ребенка.

Пастор грустно улыбнулся.

– Прошлой осенью я впал в немилость у одного из старейшин, потому что согласился крестить маленького Луиса Вильгаса.

– А что плохого в том, чтобы покрестить ребенка?

– Я думал точно так же. Вот только… все оказалось не так просто…

Я не стал на него давить, и хорошо. Сейчас-то я понимаю, что Ана Вильгас, мать Луиса, никогда не выходила замуж – достаточная причина для многих пуританских прихожан, чтобы отказать ребенку в крещении. Еще более проблематичным для многих был иммиграционный статус семьи.