Рассказы 23. Странные люди, странные места - Володя Злобин

– Ты вот одно мне объясни, ну почему нельзя-то? Еще хоть десяточек лет, хоть пять бы пожить…

– Нельзя, я сто раз тебе уже объяснял. – Он склонился над бумагами, только бы не смотреть ей в лицо. Выдохнул, будто вина и вправду давила ему на плечи – неужели? Ольга была почти уверена, что он ничего не чувствует, непрошибаемый деревянный чурбан.

– Почему нельзя? Объясни мне нормально.

Он опять тяжело вздохнул, но теперь это прозвучало более картинно, будто он подрастерял искренность на выдохе. Порылся в бумагах, сунул Ольге под нос листок:

– Смотри.

– Да знаю я, что там.

– Смотри!

– Что ты мне бумажками своими в лицо тычешь? – возмутилась она. – Единственной дочери можно было бы и бессмертие выбить, у тебя же связи, договоренности…

– Ты уже почти семь месяцев как должна умереть, – пожурил он, не обидевшись. Помахал бумажкой в подтверждение своих слов. – Но до сих пор живая, бегаешь вон.

– Я тебя сейчас тростью огрею.

– А толку? Ты же знаешь, что мне не больно. Я и так на большой риск иду, что оставляю тебя живой так долго, еще и самой выбирать позволил, но ты все время недовольна.

– Ой, прости, дорогой папочка. Надо было лучше головой думать, когда к смертной приставал, и никакие дети внебрачные не капали бы тебе на мозги. Я единственный твой ребенок, а ты…

– Тут у каждого по ребенку, – оборвал он. – И что, всех – бессмертными? Меня и так скоро уничтожат, оформлять ничего не успеваю, души бродят по свету, маются. Как там у вас говорят? Прогулы на кладбище им ставят?.. А если тебя в списках заметят – все, тогда лучше и не появляться. Голову мне оторвут, и правильно сделают. Остальные наши вообще со своими детьми не общаются, только я решил тебя не бросать, идиот…

– Ну-ну, отец-героин прямо! – фыркнула Ольга. Боль делала ее желчной и несдержанной на язык. – Я же почти тридцать лет как-то прожила без папашки-ангела, протянула бы и до смерти.

– Что-то ты не сильно рвешься умирать. Или новую семью выбирать расхотела, а? Наигралась уже?

– Не угадал. Я нашла тех, у кого хочу родиться.

– Теперь точно уверена? Смотри, бумаги заполню, и в этот раз уже ничего не вернешь.

– Захочу – и вернешь как миленький, не переломишься. Еще требования он мне тут ставить будет. Я эти полгода не живу, а только мучаюсь. Ты хоть представляешь, что это такое? Как больно жить с черной гниющей ногой?.. Да я сто раз уже пожалела, что попросила тебя не убивать. В придачу еще и лицо не слушается, по утрам себя в зеркале иногда не узнаю. То нос превратится почти что в орлиный, то уши оттопырятся, смешно рассказывать. И семьи эти…

– Ну нашла же. Давай, диктуй, куда хочешь.

Она, бурча и дуясь, все же надиктовала адрес и данные Карины. Погладила ноющую ногу, прикрыла глаза. Дмитрий Леонидович, Ольгин отец в облике добродушного юнца, зашелестел бумагами, бормоча себе что-то под нос. Поставил печати, заполнил графы и выругался, заметив глупую ошибку.

Ее губы искривились в ухмылке.

– И куда вы эти бумаги отправляете? – спросила она, не разжимая век. Голова заныла от переживаний.

– «Куда-куда», на самый верх… Тут столько разнарядок заполнить надо, ты бы знала. Проще самому умереть, чем по-нормальному заполнить.

– Давай махнемся? Я буду бумажки перебирать, а ты – на погост.

– Оля, ну не могу я…

И снова зашелестел документами.

Ольга молчала. Вот и все, она определилась со своими идеальными родителями, назад дороги нет. Выбирать тоже было непросто, но гораздо спокойнее, – а сейчас подкралось ледяное и стылое, дышит в загривок, не уходит.

Ольга поежилась.

– Пап… – позвала едва слышно, он вздрогнул. – Я не хочу.

Дмитрий Леонидович сгорбился. Пробрало, наверное, – она никогда не называла его отцом. Общалась понемногу, забегала на работу, всматривалась, искала свои черты в его лице. Долго притиралась, смирялась с этой мыслью. Но папой не звала.

Он склонился к ней:

– Все боятся. Но тебе не должно быть страшно, я сделаю так, чтобы было не больно. Хотя бы перед смертью… Ты даже ничего не почувствуешь: проснешься – и вот она, новая жизнь. Я позабочусь обо всем.

– Ой, спасибо, – не удержалась Ольга, застыдившись своего белого неподвижного лица. – Правда, так болит, что я уже не могу… Но все равно хочется пожить. Еще немного. Пирог с малиной съесть. Сирень понюхать. Можно я маленечко…

– Оля, – попросил он, и она кивнула.

Помолчали.

– Когда? – спросила неслышно.

– А когда надо?

– Не сегодня только… И не завтра.

– Оленька…

Он почесал бровь, глянул сурово. Перебрал бумажки, вот она – твоя жизнь. И твоя кончина. Худой и молоденький, Дмитрий Леонидович мог бы быть ее сыном, а не отцом.

– Хорошо, – согласилась Ольга, сглотнув. – Давай сегодня. Ночью, во сне. Можно?

– Тебе можно все.

– Даже…

– Нет, – перебил он. – Все, кроме здоровья и бессмертия.

– Так нечестно. – Ольга по-детски оттопырила губу, и он, склонившись, нашарил ее холодную ладошку. Пальцы у него были мягкие, теплые. Она вцепилась в них с надеждой.

– Все будет хорошо, ты даже не почувствуешь.

– А можно… чтобы я тебя вспомнила? Ну, в новом теле. В гости пришла там, а? – горько спросила она. Отцовские пальцы гладили ее руку.

Он покачал головой. Слабо улыбнулся.

– Я сам за тобой буду приглядывать. Не переживай, в новой жизни будет гораздо меньше боли.

– На то и надеюсь.

Дмитрий Леонидович поднялся, выскользнул из шелестящих объятий белых деклараций и ведомостей. Подошел к Ольге и осторожно обнял ее, сидящую, за плечи. Задышал куда-то в макушку.

– По-моему, ты перебарщиваешь с родительской любовью, – мягко осадила она.

– Слишком сильно, да?

– Ага. Ты за эти годы меня даже за руку не взял ни разу…

– Сегодня особый день. Сегодня можно.

Ольга всхлипнула и спрятала лицо в его серой рубашке.

Она злилась и чувствовала внутри пустоту.

* * *

Дверной звонок глухо тренькнул и затих.

– Кого там принесло? – проворчал Толя, переворачиваясь с боку на бок. Карина сидела на краю дивана и подшивала рубашку.

– Угадай…

За дверями стояла сгорбленная Ольга и жалко-жалко улыбалась. Глаза у нее были красные, зареванные, в руках она держала букетик ромашек, явно купленный на остановке. А еще – пакет с пирогом, судя по запаху, с малиновым вареньем.

– Можно? – спросила соседка. Карина остановилась в проходе, скрестив руки на груди, и поджала губы – как знакомо и спокойно сложилась эта гримаса, она и не поняла, когда успела к ней привыкнуть.

– Зачем? Снова шкафы обыскивать?

– Ну прости ты меня, глупую… Сдурила я. Привыкла,