Изменил, Сибиряк? Признавайся! - Елена Архипова

Он сделал ещё один шаг к ней и замер в опасной близости не шевелясь.

От него пахло свежестью, её любимым гелем для душа с нотками кедра и чем-то своим, исключительно мужским, от чего у неё слабели колени.

– А может, я не хочу, чтобы ты за себя ручалась? – спросил он, наклоняясь ближе. – Может, я хочу сам за тебя ручаться?

– Сам? Ты?.. – Марьяна подняла руку и словно под гипнозом положила её ему на грудь. И он тут же накрыл её ладонь своей, прижал к широкой груди, там, где сердце билось ровно и сильно, а кожа была горячей и влажной.

Она чувствовала, как под её ладонью бьется его сердце – ровно, сильно, каждым ударом отдаваясь в её пальцах. Кожа была горячей, влажной, и Марьяне казалось, что она касается не просто мужской груди, а самого источника жара, который разливался по всему её телу, заставляя и её кровь быстрее бежать по венам.

– Ми-и-ша… – выдохнула она его имя и, не договорив, замолчала.

Он не ответил. Просто наклонился ниже и коснулся губами её лба – едва-едва, почти невесомо. Потом – виска, скулы, уголка губ. Каждое касание было медленным, словно он пробовал её на вкус, словно боялся спугнуть. Но рука его на её ладони не дрожала – она держала крепко, уверенно, не давая отстраниться.

– Боже, как же ты пахнешь… – прошептал он, уткнувшись носом в её шею, туда, где билась тонкая ниточка пульса. – Этот твой незабываемый аромат… Я теперь везде его чувствую. Даже когда тебя нет рядом. Наверное, я сошел с ума, но он мне даже снится.

Марьяна наклонила голову в сторону, открывая ему шею, и зажмурилась от этой тихой исповеди, от того, как его дыхание щекотало кожу, а горячие губы едва-едва касались её, когда он говорил.

Её пальцы, лежавшие на его груди, сами собой скользнули выше, к плечу, обводя контуры мышц, изучая каждый изгиб. Она чувствовала под подушечками старый шрам – там, где пуля или осколок оставили свой след. Потом ещё один и ещё… От этого прикосновения он чуть напрягся, но не отстранился, наоборот, прижал вторую её ладонь сильнее, позволяя ласкать любой из следов своего прошлого.

– Я хочу тебя касаться, – проговорила хрипло и открыла глаза. – Всего. Можно?

Вместо ответа он перехватил её руку и поднес к своим губам, поцеловал каждый палец, задержавшись на безымянном, там, где воображение уже рисовало кольцо.

– Тебе можно всё, – проговорил тихо, и в голосе его прорвалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. – Всё, что захочешь.

Она провела ладонью вниз, по рельефному прессу, чувствуя, как под её пальцами сокращаются мышцы, как напрягается его тело в предвкушении. Дошла до края полотенца и остановилась, глядя ему в глаза – в них плескался океан, темный, глубокий, бездонный и бушующий – и ей хотелось утонуть в нём.

– А ты? – спросила она почти шёпотом. – Чего хочешь ты?

Он плотоядно усмехнулся:

– Я хочу тебя каждую секунду, с того самого утра, когда уехал. Хочу, когда сплю. Хочу, когда просыпаюсь и когда думаю, что больше никогда тебя не увижу. Хочу до дрожи, до ломоты в костях, – он перевёл дыхание, и его руки легли на её талию. – Иди ко мне, тигрица моя…

Марьяна сдернула с него полотенце и отступила от мужчины на шаг, любуясь его телом.

Она смотрела на него всего, на его сильное, крышесносно красивое тело, на то, как он стоит перед ней открытый, уязвимый в своей наготе, но при этом невероятно уверенный в своём праве быть с ней таким.

Она прижалась к нему, и ткань её домашнего платья оказалась единственной преградой между ними. Он потянул платье, стягивая его с неё через голову, и она послушно подняла руки, позволяя себя раздеть.

– Боже… – прошептала она, когда его руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и она почувствовала всю его кожу – горячую, влажную, живую. – Как же я скучала по тебе.

Он подхватил её под бёдра, подкинул в своих руках, и она обвила его торс ногами, чувствуя, как мышцы его спины перекатываются под её пальцами. Вдохнула шумно, до пятен перед глазами, упиваясь его запахом. Он нёс её медленно, словно боясь уронить самое драгоценное, и бережно опустил на постель.

По хозяйски раздвинул коленом её бедра, глядя прямо в глаза, не давая ни единой возможности ни испугаться, ни передумать, и устроился между её широко разведенных ног, прижавшись горячим и тяжелым членом к её животу, опустился на локти по обе стороны от её лица

– Я тебя никому не отдам, – прошептал уверенно, – никому и никогда.

Его губы нашли её губы, и он впился в неё наконец-то по-настоящему – жадно и ненасытно.

Он целовал её так, словно мог умереть без этого поцелуя. Его язык, наглый, уверенный, горячий, словно ставил клеймо в её рту. Словно он хотел запомнить её вкус, звук её сбитого дыхания и то, как она, выгибаясь под ним, шептала его имя.

Его поцелуи скользили вниз – по шее, по ключицам, задерживаясь на каждом сантиметре желанного тела, даря и прося одновременно.

Марьяна терялась в ощущениях: его руки, сильные и уверенные, гладили её тело с какой-то благоговейной нежностью, словно она была не просто женщиной, а чудом, которое он боялся спугнуть.

А она, в свою очередь, касалась его – плеч, груди, шрамов, – желая запомнить всё: жар его тела, солоноватый вкус его кожи и то, как он замирает от её прикосновений, едва сдерживая дрожь.

– Я люблю тебя, – прошептала она, когда он на мгновение оторвался от неё, чтобы посмотреть в глаза.

И в его взгляде она увидела всё: и боль прошлых лет, и отчаянье разлуки, и радость от её прощения.

Вот он, этот миг – единственный, ради которого стоило возвращаться из любой точки мира и выживать в любой горячей точке.

– И я тебя, – ответил, и голос его сел, сорвался на хрип. – Так, что самому страшно. Я не верил, что так бывает. Со мной так точно не было ни разу. Ты первая и единственная…

А потом он снова накрыл её губы поцелуем – глубоким, медленным, обещающим, что в