Изменил, Сибиряк? Признавайся! - Елена Архипова

Марьяна медленно подняла руку и коснулась его мокрой щеки, погладила, смахивая воду. А он поймал её пальчики, прижал к своей щеке, а потом поднес к губам и поцеловал в ладошку.

– Марьяш, я думал сдохну без тебя. Я так соскучился. Я знаю, что уехал, бросил тебя на неделю. А потом заявился…

– Чш-ш-ш, – она положила пальчик на его губы, прося замолчать, – Миш, ты и правда такой дурак, – прошептала она. – Ты мог хотя бы простое сообщение написать? Скажи, мог? Что я еще должна была думать после того, как мы переспали и ты пропал?

Он притянул её к себе плотнее, прижал крепко, уложив её голову к себе на грудь, погладил, как гладят детей.

И она млела от этой простой ласки, слушала его сердце, которое билось громче, чем громыхала гроза. Или это её сердце так громко стучало? Уже невозможно было это различить.

– Прости меня, если сможешь. Я больше никогда, слышишь, никогда не уеду от тебя. Обещаю, что я всё тебе объясню.

– Всё-всё?

– Всё-всё, – кивнул уверенно, – только не гони от себя, тигрица моя, прошу! – прошептал ей в волосы.

А она, уткнувшись лицом в его грудь, вдруг разрыдалась. Впервые за много лет, но не от боли, а от облегчения. Наконец-то рядом есть тот, кто поймёт и примет. Тот, кому можно рассказать всё и не бояться, что он тебя оттолкнет, не поняв.

А над ними гремела гроза, и все так же сверкали молнии, но в объятиях Миши Марьяне уже не было страшно.

Сейчас, в его объятиях, ей было спокойно, как дома за плотными шторами. И даже ещё надежнее и спокойнее…

Глава 20

Глава 20

– Миш, поехали домой, а? – Марьяна подняла к нему лицо и покосилась на очередную сверкнувшую молнию. Гроза уходила на окраину города, но ливень ещё не прекратился. – Ты весь промок. Заболеешь же.

– Не заболею, у меня иммунитет сильный. Но да, поехали. Я должен тебе многое рассказать.

Фролов, не выпуская ладони Марьяны, шагнул к своей машине, распахнул дверцу и сделал приглашающий жест:

– Запрыгивай. Твою потом Цербер пригонит к дому.

Марьяна не стала спорить, тем более что дождь же!

Половину дороги до её квартиры Михаил не выпускал руки Марьяны, ведя машину одной.

Когда их автомобиль накрыло очередным девятым валом из-под колес встречного автомобиля, Марьяна улыбнулась:

– Миш, я не сбегу! Держи руль двумя руками, пожалуйста. Не хочется сейчас ещё и в аварию попасть, – и забрала свою ладонь из его большой и горячей.

Он не стал спорить, решив – быстрее доедут, быстрее поговорят… И не только поговорят.

Они зашли в её квартиру молча, но это было уже совсем другое молчание. Не было злости и обиды. А вот сосредоточенность и решительность была. У Фролова так точно.

Марьяна скинула туфли у порога, прошла в гостиную на зону кухни, прислонилась спиной к столешнице, скрестила руки на груди, чтобы скрыть дрожь. Её трясло и штормило рядом с этим мужчиной, и она ничего не могла поделать с этим.

Михаил разулся, но остался в прихожей, опёрся ладонью о косяк, глядя на неё так жадно, словно видел впервые после долгой разлуки. А впрочем, так оно и было.

– Проходи, – сказала тихо, точно так же прожигая его жадным взглядом. – Не стой в дверях.

– С меня течет, как с уличного Бобика, а у тебя тут ковер светлый, – кивнул на пол.

– Тогда раздевайся – и в душ! – скомандовала и скрылась в спальне. Вернулась с огромным полотенцем в руках. – Вещи в стиралку складывай, я потом их в сушильный шкаф повешу. К утру высохнет. Пойдем, я там тебе всё покажу.

И он послушался, пошел. Никому, ни одной из своих женщин не позволил бы так собой командовать, а своей зайке с зубами тигрицы – да.

Страшась в первую очередь собственной несдержанности, которая неизбежно проснулась бы, окажись он рядом с ней без одежды, он дождался, когда Марьяна выйдет из просторной ванной, и только тогда избавился от мокрых шмоток.

– Черт, да что ж ты будешь делать-то! – ругнулся на своего младшенького, который лишь при одной только мысли о Марьяне никак не хотел успокаиваться.

Принял душ, вытерся полотенцем, принесенным для него хозяйкой, и замотал его же на бедра. Затянул потуже, а увидев свое отражение в зеркале, хмыкнул – размер его младшенького не скроешь ни одним полотенцем. Вышел так, со стояком. В конце концов, было бы странно, если бы у него не стоял на ту женщину, о которой он мечтал все эти дни.

Капли воды стекали по широким плечам и по рельефной груди, задерживаясь в ложбинках мышц, и Марьяна невольно замерла, забыв, зачем только что тянулась.

Его тело было словно вырезано из камня, но камень этот дышал, был живым и горячим.

Широкая грудь, переходящая в подтянутый рельеф пресса, каждая мышца которого угадывалась чётко, как у античной статуи. Косая линия паха, уходящая под край махровой ткани, заставляла женские сердца биться где-то в горле. И Марьянино глупое не было исключением.

На крепких руках мужчины – следы старых шрамов, тонкие, почти белые, но они его не портили, а добавляли какой-то дикой, мужественной красоты. Кожа после душа чуть розовела, и в свете комнаты она казалась натянутой на сталь – каждый мускул перекатывался под ней с ленивой, хищной грацией.

Он заметил её взгляд, чуть приподнял бровь, и в уголках губ залегла тень усмешки – не самодовольной, а, скорее, понимающей, тёплой, словно он знал, какое впечатление производит, и ему это нравилось, но только потому, что смотрелаона .

– Насмотрелась? – спросил негромко, и голос его, низкий, чуть хрипловатый после душа, пробежал по её позвоночнику электрическим током.

Он сделал один единственный шаг в её сторону, а у неё от этого плавного движения дикого хищника поджались пальчики на ногах и мгновенно напряглись соски.

Марьяна сглотнула, заставила себя перевести взгляд на его лицо, но это помогло слабо – мокрые волосы, зачесанные назад, жесткие скулы, твердая линия подбородка, а глаза… В них полыхало такое пламя, что не понятно, как ещё не вспыхнуло на её груди домашнее платье, в которое она успела переодеться.

– Нет, не насмотрелась, –