Тест на предательство - Лена Елецкая

— Ты шутишь? — не знала я, как вписать его заявление в свою новую реальность, и не могла этого не делать, хотя, может, и не стоило бы.

— Детей не надо было, да? — мучительно скривился он.

— Дети — это замечательно. Но для них же нужна отдельная программа.

— Будет им и программа, и отдельный стол, и даже отдельный зал с играми, аниматорами и шоколадным фонтаном.

— А день рождения точно у тебя? — улыбнулась я.

— Если честно, я такое раньше не любил, но с тобой хочется большого семейного праздника.

10

И праздник наступил. И, наверное, даже удался.

Если бы я ничего не знала, то и не чувствовала бы никакого подвоха.

Свой подарок — редкий эмигрантский прижизненный сборник стихотворений Бродского «Осенний крик ястреба» в ядовито-фиолетовой обложке, — я подарила Паше ещё утром.

— С любовью, Валерия, — прочитал он на вложенной открытке.

Позволить себе испортить форзац я не могла. И не стала мудрствовать с подписью.

— Не знаю, нравится ли тебе Бродский на самом деле или это был лишь способ пустить пыль в глаза, но теперь придётся любить, — улыбнулась я.

— Северо-западный ветер его поднимает над… сизой, лиловой, пунцовой, алой… — процитировал он, не заглядывая под обложку.

Я уже знала, что у него феноменальная память, но на самом ли деле он настолько хорош или неплохо подготовился, могла только догадываться, хотя всё ещё предпочитала думать первое.

На празднике действительно собрались все друзья Павла, что смогли приехать.

Я услышала столько забавных, смешных и трогательных историй — об их детстве, шальной юности, о голодных студенческих и прочих трудных, но важных временах, — те самые истории, которых мне так не хватало, чтобы дополнить картину по имени Павел Каховский, что я даже пожалела, что не записывала на диктофон, и искренне верила, что он именно такой, по крайней мере для своих друзей, — сильный, любящий, настоящий.

Каховский словно был центром этой вселенной, её солнцем, вокруг которого вращались все эти люди-планеты. Он легко и непринуждённо переключался с одного на другого: вот он уже подхватывает на руки визжащую от восторга дочку своего друга, вот серьёзно обсуждает что-то с седовласым мужчиной, которого называет Витёк, а через минуту уже хохочет над шуткой своей бывшей однокурсницы, жены одного из друзей, подливая ей в бокал шампанского.

Я же чувствовала себя пока только спутником, недавно притянутым гравитацией этого солнца. Я вращалась по своей орбите, наблюдая, улыбаясь, кивая, но пока не понимая до конца законов этого мира.

Ко мне подходили, знакомились, говорили приятные вещи: «Кажется, он наконец-то счастлив», «Вы очень красивая пара». Я благодарила, старалась запомнить имена, которые тут же путались в голове, превращаясь в калейдоскоп из лиц и улыбок. И упрямо не хотела верить, что моих усилий это не стоит, что это ненадолго, просто красиво обставленная мизансцена.

Но финал уже был определён. Все действующие лица и исполнители на месте.

Да, Феликс тоже был на этом празднике.

— А теперь, — громко сказал он, — мой подарок имениннику.

Гул голосов стих, кто-то выключил музыку. Все взгляды обратились к Феликсу, который с театральной паузой подошёл к большой, завёрнутой в крафтовую бумагу картине, стоящей на пюпитре.

— Паша, ты знаешь, я не люблю банальностей, — продолжил он, его голос сочился предвкушением. — Поэтому мой подарок — не вещь. Это искусство. Момент, пойманный навсегда.

Он сдёрнул упаковочную бумагу одним резким движением.

На мгновение в комнате повисла тишина.

На большом холсте, натянутом на подрамник, была я.

И это была не просто фотография. Это было произведение искусства, от которого невозможно отвести взгляд. Я — в тонкой белой мужской рубашке, сползающей с плеча, с растрёпанными волосами, падающими на лицо. Губы приоткрыты, взгляд устремлён в пустоту, за пределы кадра, с беззащитной интимностью, которую не показывают никому. Свет падает так, что подчёркивает изгиб шеи, ключицу, даже тень от ресниц на щеке, — в момент, который поймала камера. Момент, который видит только мужчина, что стал причиной этой уязвимости. Момент, что остаётся лишь между теми двумя, чьи тела только что принадлежали друг другу и сошлись в едином ритме, а затем — в экстазе.

Это было красиво. И чудовищно.

Ведь остановил это мгновенье совсем не Павел, а другой мужчина.

В полной тишине я ждала реакцию Каховского. Его приговор. А потом — казнь.

— Это… — начал Паша, его голос сел.

11

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось, будто туда насыпали битого стекла. Я никогда Феликсу не позировала. Не надевала его рубашек. Но картина была. На ней была его чёртова кровать. И на ней была я. Настоящая, живая, пойманная в момент, которого не существовало.

Кто-то неловко кашлянул. Бывшая однокурсница Паши, смеявшаяся минуту назад, теперь смотрела на меня с нечитаемым выражением. Витёк хмурился.

Взгляд Каховского метался от моего лица к моему изображению на холсте, и я видела, как в его глазах гаснет свет праздника и разгорается другое, совсем другое чувство.

Он прочистил горло.

— Это потрясающе, — выдохнул Каховский. — Очень… просто невероятно красиво. — Он повернулся к Феликсу. — Ты настоящий талант.

Все собравшиеся у картины зааплодировали, одобрительно закивали.

Феликс смущённо раскланялся.

Я не могла понять, что происходит, — меня же прилюдно должны казнить, — и чувствовала, как к щекам приливает жар стыда.

Пока Феликс принимал комплименты, а Каховский дружески похлопывал его по плечу, я развернулась и, не сказав ни слова, почти бегом выскочила из комнаты.

На балконе было холодно. Воздух пах шампанским и весенней зеленью. Я вцепилась в ледяные перила, пытаясь отдышаться. В голове гудело: зачем? Зачем Феликс это сделал?

Ведь это просто подстава. Тупая, откровенная, бессмысленная. Это ничего не доказывает. Не подтверждает и не опровергает.

Просто красивый монтаж, фантазия, созданная программой с искусственным интеллектом.

— Вот ты где, — услышала я за спиной знакомый голос.

Бесфамильный стоял в дверях с бокалом в руке и выражением лица, что я назвала бы смесью вины и отчаяния. И эта смесь делала его опасным.

— Что это было? — выдохнула я, голос дрожал. — Зачем?

Он подошёл ближе, поставил бокал на перила.

— Я хотел, чтобы он знал, — сказал Феликс тихо, сокращая дистанцию.

— Что знал?

— Что между нами было.

— Между нами ничего… — я отступила, но он шагнул следом, прижимая меня к перилам.

И заткнул мне рот поцелуем.

Я дёрнулась, но перила упёрлись в спину, и отступать было некуда. Его руки были холодными и сильными. Его губы были