Мы те, кто умрет - Стасия Старк

— Прости, — думаю я, обращаясь к нему. Он не смотрит на меня.

— Мне так чертовски жаль, Тирнон. — Не знаю, помогло его имя или мое отчаяние, с которым я сосредоточилась на общении с ним, но он устремляет ко мне свой взгляд.

Его глаза не видят мои. Я знаю, что мое лицо закрыто шлемом. Но я привлекла его внимание.

— Ты собираешься рассказать мне, что случилось?

Я не отвечаю. Тирнон снова переключает внимание на еду.

— Я могу догадаться. Ты собираешься попытаться убить моего отца здесь. На моих глазах. Перед всеми империумами в этой комнате. О чем ты думаешь, Арвелл?

Я не собираюсь пытаться убить императора. Я определенно собираюсь убить его. Моя рука начинает зудеть от желания выхватить кинжал из ножен на бедре. Мои мышцы практически вибрируют от предвкушения. Мой разум затуманивается.

Я блокирую озабоченный взгляд Тирнона, игнорирую внимательный взгляд Роррика и сосредотачиваюсь на уязвимом месте у основания черепа императора.

Я визуализирую точное движение, которое мне нужно сделать. Два больших шага к императору. Вонзить лезвие под углом вверх, чуть ниже затылочной кости. Серебро встречается со стволом мозга. Мгновенная смерть.

Время замедляется. Голоса вампиров превращаются в низкий гул. Мое тело начинает дрожать, и когда император тянется к своему кубку, реальность обретает четкость. Все, что я слышу, — это шум крови в ушах.

Я знаю, что никогда в своей жизни не выхватывала нож так быстро. Рукоять холодит мою ладонь, и я смотрю на точку под темными волосами императора, когда он запрокидывает голову, чтобы выпить.

Сейчас.

Я бросаюсь вперед.

Невидимые руки сжимают запястье, выкручивая кинжал. Боль пронзает меня, и я вскрикиваю, уставившись на свою руку.

Я вонзила кинжал себе в бедро, лезвие достаточно острое, чтобы прорезать кожу моих штанов и глубоко войти в плоть и мышцы.

Меня охватывает агония, и я отшатываюсь к стене.

Все вампиры в комнате одновременно поворачиваются ко мне, их глаза горят голодом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Император поворачивается в своем кресле и пристально смотрит на меня.

— Что. Это. Было?

Роррик тихо и довольно хихикает.

— Прости меня, отец. Ты же знаешь, как мне бывает скучно на этих сборищах.

Валлиус вздыхает, закатывает глаза и бросает раздраженный взгляд на Роррика, как на маленького ребенка, который выбросил горсть гороха со своей тарелки.

— Это важный ужин, — говорит он. — Не мог бы ты хотя бы на один вечер воздержаться от игр с едой?

Тирнон встает.

— Мои империумы — это не его еда.

Император снова вздыхает, сжимая переносицу.

— Извинись, Роррик.

Роррик улыбается Тирнону победной улыбкой.

— Прошу прощения, брат.

Я смотрю на них, кровь течет из моей ноги, перед глазами все расплывается.

Я потерпела неудачу.

Слева от меня что-то движется.

Новообращенный вампир бросается на меня, и его сир оборачивает поводок вокруг запястья. Вампир снова и снова с рычанием бросается вперед, из его рта вылетает кровавая слюна.

Император раздраженно шипит:

— Серьезно, Эмала?

— Прошу прощения, Доминус. — Даринт все еще учится контролировать себя. С тяжелым вздохом она ногтем распарывает себе запястье и протягивает ему. Даринт набрасывается на нее, как голодная собака на кость.

— Я предлагаю убрать отсюда твоего кровоточащего империума, Тирнон, — говорит император, как будто его младший сын несет за это ответственность.

Быстро кивнув, Тирнон подходит ко мне. Я тянусь к лезвию, застрявшему в моем бедре, и он хватает меня за запястье.

— Ты же знаешь, что этого нельзя делать.

Я действительно знаю. Судя по головокружению, охватившему меня, если я извлеку клинок, то, скорее всего, истеку кровью. И несколько членов Совета вампиров все еще жадно наблюдают за тем, как кровь заливает мою ногу.

Тирнон подхватывает меня на руки и направляется к двери. Я открываю рот, чтобы рассказать ему о приказах Брана, но горло перехватывает.

Мои мысли скачут, и я сжимаю его руку, когда он выходит из комнаты.

— Мои братья… — Я могу сказать хотя бы это.

Тирнон замирает. В его глазах вспыхивает ярость. Этого достаточно, чтобы он понял. У меня не было выбора.

— Мы вернем их, Арвелл, — шепчет он. — С тех пор, как Леон сказал мне, что это Бран, мы с Карриком ищем их.

Я напрягаюсь, на мгновение отвлекаясь от клинка в бедре.

— Ты с Карриком?

Он кивает, устремляясь по длинному коридору.

Что-то теплое разливается у меня в груди. Тирнон всегда завидовал Каррику. Он едва выносил, что тот мог проводить столько времени с Кассией и мной, сколько хотел, в то время как Тирнон приходилось постоянно прокрадываться в Торн. Когда у Тирнона началось обращение, Каррик совершил ошибку, пожаловавшись в его присутствии на солнечный ожог на шее, и Тирнон чуть не убил его. Они никогда не были друзьями. Но они сплотились ради моих братьев. Ради меня.

— Было трудно добраться до твоих братьев, когда они были на севере, даже с моими шпионами и контактами Каррика, — шепчет Тирнон мне на ухо. — Но Бран недавно привез их на мою территорию. Я верну их тебе, Арвелл. Обещаю.

Слезы наворачиваются на глаза.

— У меня… ничего не вышло сегодня вечером, — говорю я, и горло предупреждающе сжимается. — Что, если…

Я не могу произнести эти слова, но Тирнон качает головой.

— Бран узнает, что сделал Роррик. И он не настолько глуп, чтобы лишиться своего рычага влияния. — Тирнон поворачивает в знакомый коридор, и я закрываю глаза, вспоминая, как я шла по этому же коридору с Рорриком.

— Ты не должна снимать шлем, когда будешь у целителя. Я не хочу, чтобы мой отец знал, что это была ты.

— Хорошо.

Целитель цокает языком, увидев мою ногу.

— Ну хотя бы вы не выдернули клинок. Тебе не нужно выйти, Праймус?

Лицо Тирнона напряжено, челюсти сжаты, и он бросает на меня виноватый взгляд.

— Я не… питался. — В его глазах мелькает стыд, и я сжимаю его руку. Даже с самообладанием Тирнона я не хочу мучить его.

— Иди.

Он, должно быть, умирает от голода, потому что не спорит, только многозначительно смотрит на целителя и выходит за дверь.

Как Праймус, Тирнон мог бы выпить кровь любого из обычных людей, сидевших за столом во время ужина. Он не сделал этого, потому что я была там. Потому что он и так считает себя чудовищем и ему невыносима мысль о том, что я тоже буду так о нем думать.

Моя шея начинает гореть. Я прикрываю ее рукой, но целитель уже отворачивается и тянется за кристаллами, целебными