Осколки вечности - Ульяна Мазур

Наконец она произносит:

— Вирден… ваши движения… они… слишком живые. Слишком точные. Как будто вы — не вы.

Я молчу. Как объяснить, что я действительно не я?

Позже, когда зал пустеет, я стою у зеркала. В отражении снова он. Стоит за моим плечом, лицо в полумраке, глаза цвета инея.

— Ты чувствуешь это, да? — шепчу я. — Тоже?

Он не отвечает. Но мне кажется, я вижу, как его губы двигаются, почти неслышно:

«Каждый твой шаг — мой вдох».

Я закрываю глаза. И понимаю — мы больше не разделены. Его присутствие внутри меня становится слишком реальным. А я… уже не уверена, где заканчиваюсь я и начинается он.

Мадам Ланте редко вызывает к себе. Если это происходит значит, случилось что-то серьёзное. Я стою у двери её кабинета, пальцы сжимают подол юбки, сердце колотится так громко, что кажется его слышно в коридоре.

— Войдите, — её голос холодный, ровный. Как лезвие по стеклу.

Я захожу. В комнате пахнет воском, старой бумагой и лавандой. На стенах портреты выпускниц Академии. Лица одинаковые: тонкие, уставшие, словно у всех одна и та же судьба. Мадам Ланте сидит за письменным столом, свет из окна падает прямо на неё, отбрасывая мою тень на пол.

— Садитесь, — говорит она.

Я подчиняюсь.

Молчание.

Она листает журнал с отметками, потом поднимает на меня глаза.

— Вы танцуете… по-другому.

Не хуже, нет. Наоборот. Но в этом есть нечто… — она ищет слово. — Неестественное.

Я молчу.

— Я видела многое, — продолжает она. — Сорок лет я преподаю здесь. И впервые вижу движения, будто управляемые кем-то ещё.

— Это просто… вдохновение, мадам, — шепчу я.

— Вдохновение не оставляет следов инея на коже, — отрезает она.

Я вздрагиваю.

Она знает. Она видит.

— Мадам, я не понимаю, о чём вы…

Ланте встаёт, подходит к шкафу, достаёт старую папку. На обложке выцветшее клеймо Академии, дата: 665 год правления Дамас. Она кладёт её передо мной.

— Это случилось более ста лет назад. С одной из учениц. Девушка по имени

Аделин Вирден.

Моё сердце останавливается.

— Вирден?..

Она кивает.

— Ваша прапрабабушка. Тоже балерина. Тоже одарённая.

Я переворачиваю страницу. Пожелтевшая фотография: зал, зеркала, лица. И рядом с ней мужчина в белом мундире. Сердце обрывается. Я знаю это лицо.

— Кто он?..

Мадам Ланте смотрит на меня внимательно, почти жалостливо.

— Говорят, его звали Лаэн Вард. Офицер. Пропал в ночь Проклятого бала. После него зеркала в Академии больше не были прежними.

Она закрывает папку.

— Я не знаю, что происходит с вами, Вирден. Но если вы чувствуете, что зеркало зовёт — бегите. Не оглядывайтесь.

Я киваю, не в силах произнести ни слова.

Выходя из кабинета, я слышу, как она добавляет почти шёпотом:

— Некоторые проклятия просто ждут тех, кто способен их возродить.

Дом пуст, как никогда. Слуги будто растворились в воздухе, мачеха уехала к подруге, отец — на приёме у лорда Раппенгарда. Только мать наверху спит под белыми занавесями, дыхание её тихое, почти незаметное. А я стою посреди гостиной и смотрю на шкатулку.

Она лежит там, где я оставила её утром — на рояле. Но я сразу вижу: крышка приоткрыта. И внутри что-то новое.

Письмо.

Тонкая, пожелтевшая бумага, будто пролежала века. Я вытаскиваю её дрожащими пальцами. Запах чернил и старого воска бьёт в память точно такой же, как в Академии, в папке мадам Ланте.

Почерк ровный, уверенный, мужской. И я узнаю его сразу.

Элианна.

Если ты читаешь это, значит, стекло между нами снова треснуло.

Я не знаю, как ты нашла меня, и, возможно, не должен был хотеть этого. Но всякий раз, когда твоё сердце бьётся — я слышу его, как отголосок.

Я не призрак. И не живой. Я — наказание.

Когда-то я любил женщину из рода Вирден. Её глаза были, как утренний лёд. Она клялась в вечности и предала. За это я стал тем, кто живёт в зеркалах. Тенью. Напоминанием.

Тень без имени прокляла нас обоих.

Но когда я вижу тебя — я не чувствую проклятия. Я чувствую жизнь.

Прошу тебя, не ищи способа вернуть меня.

Цена за это — ты сама.

–

Л.

Руки дрожат. Чернила чуть смазаны, будто письмо кто-то держал недавно. Сердце сжимается — он знал. Он

всё знал.

Я сажусь у рояля, прижимаю письмо к груди. Сквозь окно тянется холод. В отражении стекла я и за мной, в глубине, его силуэт. Я слышу, как он тихо говорит:

— Не плачь.

— Почему ты не сказал раньше? — шепчу я.

— Потому что ты бы не отпустила.

Я поднимаю взгляд и вижу, как зеркальная поверхность дрожит.

Между нами уже не просто грань — это живое дыхание, как кожа.

Ad vitam aeternam.

Фраза из письма вспыхивает в памяти, будто оживает.

«До самой вечности».

Я касаюсь стекла пальцами и в ту же секунду по нему снова ползёт трещина. На этот раз глубже.

Музыка звучит прежде, чем я поднимаю руку. Оркестр не начинал играть — я точно это знаю. Но ноты наполняют зал, будто рождаются из самого воздуха. Холодные, тянущие, с едва уловимым дыханием зимы.

Я стою в центре сцены. Свет падает сверху, и пыль в лучах похожа на снег. Тело движется само. Не подчиняется мне. Каждый шаг будто продуман кем-то другим — старше, сильнее, мудрее.

Это не танец. Это — воспоминание.

Я не помню ни одной репетиции этой партии. Но ноги помнят. Плечи. Руки.

Сердце.

Я слышу дыхание — не своё. Он здесь.

Лаэн.

Зеркала по обе стороны сцены дрожат, будто отражают другое место. Не зал, а залу, где пламя свечей колышется под сводами старого замка. И на миг мне кажется, что я вижу бал — тот самый,

Проклятый бал, где всё началось.

Сотни теней кружатся вокруг. Дамы в масках. Офицеры в белом. И он — в центре, тот же, что в зеркале, в моих снах, в письме.

Я танцую. Но не я веду, а он. Его ладонь на моей талии, холодная, но родная. Мы кружимся, и под ногами пол становится прозрачным. Под ним вода, лёд, снег.

И вдруг я понимаю — это ритуал

Тот самый, что описан в старых хрониках, в книгах о роде Вирден. Ритуал, который когда-то пробудил проклятие.

Мадам Ланте кричит что-то со сцены, но я её не слышу. Музыка слишком громкая. Слишком древняя.

Я делаю последний па, и пол подо мной трескается.

Как зеркало.

Как лёд.

Как кость.

Тишина.

На секунду — полное безмолвие. Потом звук — низкий, почти