Осколки вечности - Ульяна Мазур

И всё гаснет.

Свет, музыка, дыхание.

Я падаю на колени, не чувствуя ног. Смотрю на руки — кожа покрыта инеем, узоры роз сплетаются с венами. На кончиках пальцев кровь. Красная, как печать.

И в глубине зеркала — он. Лаэн. Стоит, опустив голову, и шепчет:

— Я пытался не звать тебя. Но ты пришла сама.

Глава девятая. «Дом, где шепчут стены»

«У страха тоже есть голос. Просто мы слишком редко прислушиваемся.»

Я просыпаюсь от запаха нашатыря. Резкий, мерзкий, как сама реальность после сна. Белый потолок, приглушённый свет, шёпоты. Кто-то хлопочет рядом, кто-то говорит моё имя — осторожно, будто боится, что я не откликнусь.

— Элианна… девочка моя, очнись, — голос мадам Ланте дрожит. Не от жалости. От страха.

Я моргаю, пытаюсь сесть. Тело ломит, будто я сутки бежала босиком по снегу. На ладонях — тонкий иней, растекающийся, как ртуть. Кожа под ним бледная, почти прозрачная.

— Что… случилось? — язык едва ворочается.

Мадам Ланте медлит. Переводит взгляд на кого-то позади меня и я вижу отца. Он стоит у стены, руки сцеплены за спиной, лицо мраморное. Слишком спокойное для человека, который чуть не потерял дочь.

— Ты… танцевала, — наконец говорит Ланте. — Не то, что мы репетировали. Не то, что вообще существует в нашей программе.

— Но музыка…

— Музыки не было, — перебивает она. — Оркестр молчал. А ты… двигалась так, будто слышала что-то другое. Что-то, чего никто не слышал.

Она подходит ближе, наклоняется, шепчет:

— Ты танцевала

Вальс Снов.

Я вздрагиваю. Эти слова будто обжигают.

— Это… легенда. Танец, который…

— Был запрещён, — перебивает отец. Его голос сух, как треснувшее стекло. — После «Проклятого бала». После того, как погиб Лаэн Вард.

Я поднимаю взгляд на него. Имя, как удар серпом. Они его знают.

— Откуда… вы…

— Неважно, — отец резко отворачивается. — Главное, чтобы ты не повторяла этого. Никогда больше.

Мадам Ланте смотрит на меня с жалостью. Но в её взгляде страх. Настоящий, осязаемый. Она касается моего запястья, словно проверяя пульс и тут же отдёргивает руку.

— Лёд… под кожей, — шепчет она. — Господи, он у неё под кожей.

Я смотрю на свои руки. И действительно — под поверхностью что-то блестит. Как будто по венам течёт не кровь, а снег.

Отец делает шаг назад. Я вижу, как сжимается его челюсть, как он хочет что-то сказать, но не может. И уходит. Дверь закрывается тихо, почти без звука. Мадам Ланте остаётся рядом, но не говорит ни слова. Только смотрит, будто на проклятую.

Я поворачиваюсь к зеркалу. Оно стоит в углу комнаты, покрыто пылью. На стекле трещина. Та самая, что всегда появляется, когда он рядом. И в глубине отражения тень. Силуэт, что тянется ко мне.

— Ты разбудила то, что должно было спать, — шепчет голос изнутри.

— Но теперь мы танцуем вместе.

Лаэн.

Она сидит у окна, в тонком платье, глядя на снег за стеклом. Сумерки окрашивают её лицо в холодное серебро. Я не должен быть здесь. Но я не могу уйти. Я подхожу ближе. Она чувствует. Не видит, но чувствует, и тихо произносит:

— Ты всё время уходишь, как только я хочу спросить… кто ты на самом деле.

Я молчу. Иногда слова тяжелее стали. Но теперь… теперь, когда её дыхание сбивается, а под глазами — тени, я понимаю: она имеет право знать.

— Ты ведь чувствуешь, да? — говорю тихо. — Каждый раз, когда я рядом, тебе становится холоднее.

Она кивает.

— Но всё равно зовёшь меня.

— Потому что… когда тебя нет, мне кажется, будто я умираю, — отвечает она, и в этом голосе столько правды, что я бы предпочёл тысячу пуль, лишь бы не слышать её сейчас.

Я опускаюсь на колено рядом. Между нами зеркало. Оно трескается едва слышно, как будто слушает.

— Меня звали Лаэн Вард, — наконец произношу я. — Сто лет назад я служил в гарнизоне Раппенгарда. Был обычным офицером, не героем, не благородным. Просто человеком, который слишком поздно понял, что любовь может быть преступлением.

Элианна слушает, не дыша.

— Я встретил женщину. Прекрасную, хрупкую, будто сотканную из музыки. Она тоже танцевала, — продолжаю я, глядя куда-то сквозь стекло. — Звали её Аделия Вирден. Она была… — я усмехаюсь, горько. — Женой лорда. И я не знал. Мы думали, что прячем нашу любовь. Но в том доме жил кто-то ещё. Тот, кого называли Тенью без имени. Он видел всё. И когда правда вышла наружу, он пришёл. Не чтобы спросить. Чтобы покарать.

Элианна замирает, как будто каждый мой звук режет ей кожу.

— Меня обвинили в том, что я осквернил род Вирден. Её же в измене. И тогда Тень сказала:

Пусть твой возлюбленный познает вечность, где нет ни любви, ни смерти.

— Она умерла? — едва слышно шепчет Элианна.

— Да, — говорю я, — на моих руках. Я хотел умереть с ней. Но Тень решила иначе. Моё сердце заключили в фарфор, в куклу, чтобы я смотрел, как проходят века. Чтобы я помнил.

Она шепчет:

— «Ad vitam aeternam»…

Я поднимаю взгляд.

— Да. До самой вечности. И ты кровь её рода. Её черты, её глаза, даже движения — всё то же. Когда ты прикоснулась к шкатулке, проклятие откликнулось.

Элианна дрожит, словно от холода.

— Значит, я… я та, кто должна тебя спасти?

— Или погубить, — тихо отвечаю. — Проклятие не различает любви и смерти. Оно лишь требует равновесия.

Она тянет ко мне руку, не касаясь.

— Я не боюсь.

Я улыбаюсь. Печально. Безнадежно.

— Боишься. Просто ещё не понимаешь, чего именно.

Ветер ударяет в ставни. Где-то в доме замирают часы. Снег за окном превращается в вихрь. А я понимаю, что если останусь дольше — её сердце может не выдержать. Но когда она шепчет моё имя, я всё равно делаю шаг ближе. Потому что проклятия, однажды созданные любовью, не исчезают. Они просто ждут, когда кто-то снова осмелится почувствовать то же самое.

Элианна.

Он говорит тихо — так, будто каждое слово способно разбить воздух между нами. Я слушаю и не могу дышать. В груди всё стянуто, как перед падением.

Лаэн.

Солдат, офицер, мужчина, который сто лет назад был живым и любил. Его голос звучит будто из глубины воды, и я тону в каждом слове.

«Моё сердце заключено в фарфоре.»

«Ты — кровь её рода.»

Я не понимаю, чего больше — страха или сострадания. Но когда он делает шаг ко мне, я не отступаю.

— Ты не должен бояться меня, — шепчу я. — Я не она.

— Ты — она, — тихо отвечает он. — И не