Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

Тиш отскочил.

— Она живая!

Марта прищурилась.

— Или наконец вспомнила, как должна стоять мебель.

Элина подошла к табуретке, проверила, не сломана ли, и поставила её возле стойки.

— Нам понадобятся все целые вещи.

— И все целые люди, — добавила Марта.

— Особенно люди.

Они работали до полной темноты.

Не так, как работают опытные хозяева. Скорее так, как могут работать усталые, испуганные, но решившие не сдаваться люди. Марта нашла старую метлу, обломала рассохшийся край и принялась выметать пыль от входа к стене. Тиш вытаскивал мусор в большой ящик у двери, каждый раз громко объявляя, что если его схватит тень, он будет требовать третью булку. Лисса протирала полки найденным полотном, сначала робко, потом всё увереннее. Элина разбирала стойку, складывала уцелевшие формы, проверяла ящики, запоминала, что нужно купить или выпросить в долг, если найдётся кто-то, готовый дать бывшей жене наместника хоть что-нибудь без насмешки.

Пекарня помогала странно.

Не делала работу за них. Нет. Доски сами не выметались, окна не раскрывались, крыша не чинилась чудесным образом. Но там, где Марта хотела поставить тяжёлый ящик, половица вдруг скрипела заранее, предупреждая о слабом месте. Когда Тиш не мог сдвинуть пустую бочку, она едва заметно подталкивалась изнутри, ровно настолько, чтобы мальчик решил, будто справился сам. Когда Лисса замерла у тёмного угла, алый отблеск от печи упал туда и показал всего лишь старую корзину, а не страшную тень.

Дом не служил.

Он присматривался.

И позволял присматриваться к себе.

К середине ночи главный зал уже не выглядел мёртвым. Он всё ещё был старым, грязным, поломанным, но в нём появились человеческие следы: очищенная часть стойки, три поставленных стула, аккуратно сложенные формы, дорожный узел Марты в углу, плащ Элины на спинке стула, деревянный свисток Лиссы на столе и Тиш, уснувший прямо на мешковине возле печи после уверений, что он “просто проверяет пол глазами изнутри”.

Марта накрыла мальчишку старым полотном.

— Упрямый, как голодная кошка.

— Вы говорите так, будто это плохо, — сказала Элина.

— Это опасно. Упрямые кошки часто выживают, но редко бывают счастливы.

Элина посмотрела на спящего Тиша.

Потом на Лиссу, которая дремала сидя, прислонившись к стене.

— Значит, надо будет научить их не только выживать.

Марта взглянула на неё искоса.

— Вы уже решили их оставить?

— Я решила не отдавать их тем, кто считает детей лишними руками.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

— У нас нет еды.

— Найдём.

— Нет денег.

— Заработаем.

— Нет целой печи, которой можно доверять.

Печь тихо треснула.

Марта показала на неё пальцем.

— Не обижайся. Ты сама вся светишься без причины.

Элина устало опустилась на стул.

Ноги гудели. Пальцы болели от холода и пыли. Белое платье уже окончательно перестало быть белым. На подоле появились серые разводы, рукав зацепился за щепку и порвался. Волосы выбились из причёски. Если бы кто-то из придворных увидел её сейчас, он бы, наверное, удовлетворённо сказал, что падение свершилось.

Но Элина сидела в своей пекарне.

Не в чужом дворце.

И это меняло всё.

Марта поставила перед ней кружку с растопленным снегом, который они согрели возле обычной маленькой жаровни, найденной в кухонной комнате. Никаких чудес, просто тепло.

— Пейте.

Элина взяла кружку обеими руками.

— Спасибо.

— Завтра будет хуже.

— Вы умеете поддержать.

— Завтра придут чиновники. Или люди Рейнара. Или мастер Горд с ценой, от которой даже крыша возмутится. Или все сразу.

— Придут.

— И что вы скажете?

Элина посмотрела на печать, лежавшую на стойке рядом со свежим и старым отпечатками ладоней.

— Что пекарня открыта.

Марта покачала головой.

— Открыта — это когда есть хлеб.

— Нет. Открыта — это когда хозяйка не ушла.

Марта хотела возразить, но не стала.

Вместо этого она села рядом, тяжело, по-рабочему, и вытянула ноги.

— Знаете, что мне сказала одна прачка, когда я выходила из дворца?

— Что?

— Что я дура. Мол, могла бы промолчать, пересидеть пару недель, улыбнуться новой госпоже и остаться при кухне.

— А вы?

— Я сказала, что в моём возрасте уже поздно учиться быть мебелью.

Элина улыбнулась.

— Хорошо сказали.

— Я вообще многое хорошо говорю. Просто обычно меня слушали только кастрюли.

Они сидели молча.

За стенами пекарни стихали голоса горожан. Один за другим люди расходились, разочарованные тем, что криков не случилось, двери не распахнулись, новая хозяйка не выбежала в снег с проклятием на губах. У забора ещё долго топтались двое самых упорных, потом и они ушли, оставив на снегу следы и недосказанность.

Дом дышал ровно.

Но ближе к полу, за тёмной дверью, иногда слышался едва заметный шёпот.

Элина не разбирала слов.

И не пыталась.

Утром.

Она сказала это печи, дому и себе.

Утром.

Где-то после полуночи Лисса проснулась и заплакала беззвучно. Просто открыла глаза, поняла, где находится, и слёзы покатились по щекам.

Элина пересела к ней.

— Страшно?

Девочка кивнула.

— Мне снилось, что дверь открылась, а за ней не лестница вниз, а дворец. И там женщина в розовом платье смеялась.

Элина замерла.

— Ты видела Мираэль?

— Я не знаю, как её зовут. Она стояла возле мужчины с золотыми глазами. Он сказал, что вы всё равно вернётесь. А она сказала, что к утру здесь не останется ни хозяйки, ни пекарни.

Марта, которая вроде бы дремала, открыла глаза.

— Это сон?

Лисса прижала свисток к груди.

— Не знаю. Стены иногда показывают не сны.

Тиш сонно пробормотал с пола:

— Я говорил, они слышат.

И снова уснул.

Элина поднялась.

Усталость исчезла.

Она подошла к печи.

— Это правда? — спросила она тихо. — Рейнар что-то сделает?

Печь молчала.

Алый свет стал темнее.

Потом на камне проступило одно-единственное слово.

“Рассвет.”

Марта выругалась себе под нос.

— Я знала, что завтра будет хуже. Но чтобы так быстро…

Элина посмотрела на заколоченные окна.

За ними была ночь. До рассвета оставалось несколько часов. Мало времени, чтобы подготовиться. Слишком мало, чтобы починить дом, найти защиту, понять тайну подвала, собрать людей и хлеб.

Но достаточно, чтобы не встретить беду лежа.

— Марта, — сказала она.

— Да?

— Разбудите Тиша. Только спокойно.

— Он будет ругаться.

— Пусть ругается тихо.

—