Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай
Элина опустила взгляд на свои ладони.
Они действительно были не руками Марты. Не руками женщины, которая всю жизнь месила тесто, таскала воду, чинила, чистила, поднимала тяжёлое. На её пальцах ещё остался след от снятого кольца. Кожа была тонкой, почти прозрачной на морозе.
Но сегодня эти руки не дрогнули в тронном зале.
И открыли дверь дома, которого боялся город.
— Значит, научатся, — сказала она.
Бренн рассмеялся.
— И чем же вы завтра торговать будете? Пылью? Старыми досками? Сказками про род Астер?
При имени Астер люди снова переглянулись.
Элина это запомнила.
Они знали больше, чем говорили.
Или боялись того, что знали.
— Завтра я открою дверь, — сказала она. — Это первое. Послезавтра вымою окна. Потом найду, кто починит крышу за честную цену, а не за цену моего отчаяния.
Горд кашлянул и отвёл глаза.
Марта тихо, почти довольно фыркнула.
— Потом, — продолжила Элина, — в этой пекарне снова появится хлеб. Не для того, чтобы доказать что-то дворцу. Не для того, чтобы спорить со слухами. А потому что город, который умеет только ждать чужого падения, заслуживает хотя бы одного места, где ждут не падения, а утра.
На этот раз молчание было другим.
Не дворцовым.
В нём не было шелка, лилий и политических улыбок. В нём были снег, голодные глаза, усталость, недоверие и тонкая, почти невидимая щель, через которую могла бы пройти надежда, если бы её не спугнули резким движением.
Оста первой опустила взгляд.
— Красиво говорите.
— Я училась среди тех, кто красиво лгал.
Старуха посмотрела на неё внимательнее.
— А вы?
— А я устала.
Ответ оказался слишком честным.
Бренн хотел что-то сказать, но из пекарни вдруг донёсся стук.
Один.
Глухой.
За ним второй.
Потом третий.
Люди отпрянули от забора. Подросток едва не выронил фонарь. Горд пробормотал что-то невнятное и сделал знак рукой, будто защищаясь от дурного глаза.
Марта резко обернулась.
— Это ещё что?
Стук повторился.
Теперь уже не из стен.
Из печи.
Тиш высунулся в дверной проём, бледный, но старающийся выглядеть старшим мужчиной в доме.
— Хозяйка, — сказал он слишком спокойно, и от этого у Элины похолодели пальцы, — там в печи что-то написалось.
— Что именно?
Тиш сглотнул.
— Не знаю. Я не все буквы хорошо знаю. Но Лисса сказала, что это имя.
Элина шагнула обратно к двери.
За спиной кто-то из горожан прошептал:
— Началось.
Она остановилась и посмотрела на них через плечо.
— Нет, — сказала Элина. — Продолжилось.
И вошла в пекарню.
Тиш отступил, пропуская её. Лисса стояла у дальней стены, прижимая свисток к груди. Девочка была белее мела, но не плакала. Марта закрыла дверь, оставив горожан снаружи, хотя их тени всё ещё двигались за щелями окон.
Алый свет в печи поднялся выше.
На каменной поверхности над устьем проявлялись буквы. Не вырезанные. Не написанные мелом. Они проступали прямо в камне, как жар под кожей.
Элина подошла ближе.
Имя было коротким.
“Селена.”
Марта нахмурилась.
— Это кто?
Элина не ответила.
Она знала это имя.
Не из документов. Не из рассказов Рейнара. Не из городских слухов.
Из детства.
Мать произнесла его однажды ночью, когда думала, что Элина спит. Сидела у окна, держала в руках ту самую серебряную пуговицу со звездой и шептала:
“Селена, прости. Я не смогла вернуться.”
Тогда Элина решила, что Селена — старая подруга матери.
Теперь имя горело на печи проклятой пекарни, которую дом Вейранов почему-то держал в списке ненужного имущества.
— Это связано с моей матерью, — сказала Элина.
Тиш открыл рот.
Марта медленно повернулась к ней.
— Вы уверены?
— Нет. Но я это имя слышала от неё.
Печь глухо вздохнула.
На камне под именем проступила новая линия.
Не слово.
Стрелка.
Она указывала вниз.
К полу.
К тёмной двери за печью, которую они ещё не открывали.
Марта сразу сказала:
— Нет.
Тиш одновременно сказал:
— Я туда не пойду.
Лисса прошептала:
— Там холодно.
Элина посмотрела на девочку.
— Ты была там?
Лисса опустила глаза.
— Один раз. Дверь сама открылась, когда я пряталась. Я хотела спрятаться глубже, но услышала плач.
Марта крепче сжала скалку.
— Чей?
— Женский. Много женщин. Они не звали меня. Они звали её.
— Кого? — спросила Элина, хотя уже знала ответ.
Лисса подняла на неё испуганные глаза.
— Вас.
В пекарне стало совсем тихо.
Даже стены перестали шептать.
Снаружи за окнами ждали горожане. Где-то далеко, в дворце, Рейнар, возможно, уже спрашивал канцлера, что значит имя Астер и почему колокол старого монастыря ответил на её подпись. Внутри дома старинная печь показывала имя из прошлого и указывала вниз, туда, где скрывалось то, что прежние хозяева, судя по всему, предпочли оставить под замком без замка.
Элина почувствовала усталость.
Настоящую, тяжёлую, человеческую. Ей хотелось сесть на пол, закрыть лицо руками и хотя бы пять минут не быть ни бывшей женой, ни наследницей неизвестного рода, ни хозяйкой проклятого места, ни женщиной, на которую уже смотрели дети, будто от неё зависело, будет ли им куда пойти.
Но именно это и удержало её на ногах.
На неё смотрели.
Не двор.
Не Рейнар.
Те, кто уже оказался рядом.
— Сегодня вниз не пойдём, — сказала она.
Марта выдохнула с таким облегчением, будто Элина наконец проявила признаки разума.
— Благодарю все целые балки этого дома.
— Сначала переживём ночь здесь. Вместе. Утром осмотрим двор, крышу, окна, амбар. Потом решим, что делать с подвалом.
Печь мигнула.
Стрелка на камне стала ярче.
Элина посмотрела на неё строго.
— Утром.
Свет дрогнул.
И, к всеобщему удивлению, стрелка погасла.
Тиш медленно выдохнул.
— Она вас слушается.
— Или делает вид, — сказала Марта. — Упрямые печи тоже знают, когда лучше промолчать.
Лисса вдруг подняла руку.
— А если они будут плакать ночью?
— Кто? — спросил Тиш.
— Женщины внизу.
Элина подошла к девочке и присела перед ней.
— Тогда мы не будем отвечать в одиночку. Договорились?
Лисса кивнула.
— А если дверь откроется сама?
— Закроем.
— А если не закроется?
Марта подошла ближе и поставила скалку себе на плечо.
— Тогда я с ней поговорю.
Тиш хмыкнул.
— Дверь сама захочет закрыться.
На этот раз рассмеялась даже Лисса.
Смех был тихий, тонкий, почти испуганный, но он всё равно изменил комнату. Старый дом, казалось, прислушался к
