Услуга Дьяволу - Валерия Михайловна Воронцова

— Когда я вернусь, мы поговорим о твоих капризах, как следует, — приподнял бровь Каратель.

— Обязательно. Если успеем между срочными делами Подземья, — высказала я, неожиданно разозлившись.

— Осторожно, Хату, ты забываешься, — в голосе повелителя зазвенела сталь. — Продолжишь в том же духе, и из моей радости превратишься в разочарование.

Я отшатнулась. Да, я хотела боли, чтобы расставаться было чуть легче, но это… Удар ниже пояса. Выражение лица Дана изменилось, я видела, что он вспылил и вовсе не собирался этого говорить, но боль, вгрызшаяся в сердце, была так своевременна. Словно Каратель помогал мне даже в этом.

— Хату… Я не…

— Я не смею задерживать повелителя своими капризами, — рывком вытащила я фразу, опустившую протянутую ко мне руку.

Черные глаза полыхнули гневом. Дьявол злился на меня впервые, но и таким его видом я наслаждалась, возможно, тогда по-настоящему осознав, как на самом деле далека от его великолепия, заставляющего восхищаться им, даже испытывая боль обиды, страх, волнение и удушающую тоску.

Непонимающий моего поведения, думающий, что я поставила идиотскую обиду и свои желания выше наших отношений, Дан смотрел на меня еще пару мгновений, прежде чем исчезнуть, так и не коснувшись меня с привычным «я буду скучать, моя радость».

Это был последний раз, когда я видела своего прекрасного господина.

Глава 39

Подумав — решайся, а решившись — не думай.

Японская пословица.

Ставя картину в кабинет Дана, я сказала себе, что поплачу позже. Дать волю эмоциям означало не только потерю времени, но и решимости, а этого допустить я не имела права. Отступать от плана было некуда, надеяться на еще одну, самую последнюю встречу, бессмысленно.

Сев за стол Дана, я пододвинула к себе пергамент и письменные принадлежности. Акшасар считала, что я оставлю своего повелителя с разочарованием, и я собиралась разрушить ее надежды хотя бы немного. Мой прекрасный господин должен знать настоящие причины моего ухода.

Посмотрев на картину перед собой, я тяжело вздохнула. В отличие от многих своих работ, об этой я помнила все. Каждый штрих, каждый мазок кисти, каждое поражение и победу над образом. Может быть, она превратилась в еще одну реликвию, потому что иногда я думаю, что моя душа осталась в ней, рядом с Карателем.

На ней был изображен Дан, раскинувший черные крылья под летним небом, разделенным между ночью, зажегшей первые звезды, и солнцем, скрывающимся за горизонтом в шлейфе розовых и оранжево-золотых облаков. В том самом белом костюме с золотыми пуговицами, в котором я увидела его впервые. Полный контрастов и противоречий, сочетающий сияние и тьму, освещенный со всех сторон, на поляне цветов с шипами и пламенными лепестками.

Он часто говорил, что я его яркая звезда, но, на самом деле, это Дан был моим светом. Разным светом. Ободряющим солнцем, успокаивающей звездой, защищающим огнем. Придирчиво изучая свою работу, я улыбнулась, видя эту игру света, сплетающегося на моем господине. Я любила его темноту и золото, его сад и небо, его-Карателя и его-Дана.

«Я люблю тебя.

Я написала эту истину первой, как объяснение своего решения и надежду на твое понимание. Никогда не сомневайся в ней, мой прекрасный господин.

Ты доверил мне причину, по которой оставил Небеса, и я вижу злую иронию в том, что следую ей же. Ты — мой дом, и я покидаю тебя, потому что для меня нет ничего важнее твоего благополучия. Ты искусно скрывал, что я ему прямая угроза, и я долго не хотела этого видеть, а прозрев, больше всего на свете хотела притвориться, что это неправда.

Я знаю, что Подземье никогда не примет меня. Мне известно, сколько раз оно пыталось меня убить, и я вряд ли могу винить в этом кого-либо. Всякий пытается изгнать яд из тела, а я не подхожу тебе едва ли не всем, что во мне есть от сути до оболочки, и знать всего лишь хочет позаботиться о тебе и царстве так, как она это понимает.

Они всегда будут желать моей смерти, а ты настаивать на моей жизни. Я слишком люблю тебя, чтобы позволить увидеть мой последний вздох, или смотреть, как ты разрушаешь то, что строил тысячелетиями ради смертной, неспособной заботиться и поддерживать тебя вечность.

Ты часто говорил, что я слишком снисходительна к тебе, но мы оба знаем, что по-настоящему снисходителен был ты. С самого начала, когда, присев напротив той лужи, в которой я копалась, ты был снисходителен к моему возрасту, наивности, неопытности, горячности, нетерпеливости и глупости. Даже в нашем последнем разговоре… Ты столько раз протягивал мне руку, давал шанс успокоиться и остыть… Это единственное, о чем я сожалею.

Прости, что наша последняя встреча была наполнена непониманием, обидой, злостью и моей ложью. Прости, что не было объятья, поцелуя и улыбки. Я оттолкнула тебя, чтобы мне хватило сил, ведь моя воля гораздо слабее твоей, мой повелитель. Прости, что не смогла остаться твоей радостью и превратилась в разочарование.

Я искренне надеюсь, что ты не будешь тосковать обо мне долго. Моя жизнь — всего лишь миг твоей вечности, и однажды все, что было связано со мной, превратится в смутный сон.

Не ищи меня, мой господин, моя душа окажется в Подземье, когда придет ее время, и тогда я приму любое наказание за то, что оставила тебя. Возможно, в тот день ты даже не вспомнишь обо мне, и я буду значить для тебя не больше любой другой души.

Сколько бы времени не было мне отведено, я клянусь, что всегда буду твоей и принадлежать лишь тебе, помня каждое мгновение, что ты мне подарил.

Я оставляю свой свет с тобой, Дан.

Прощай, мой прекрасный господин.

Навсегда твоя Хату»

Оставив прощальное письмо возле картины, я запахнула дорожный плащ и перекинула простую сумку через плечо. С собой я почти ничего не брала. Все в доме, каждая моя вещь, принадлежали Дьяволу, поэтому мои пожитки ограничивались самым личным или необходимым. Магические инструменты, должные помочь мне укрыться в царстве смертных, тетрадь с набросками карандашом, даркут и самая простая черная рубашка Дана, надев которую, я могла бы вдохнуть его запах и хотя бы на мгновение притвориться, что меня обнимает мой повелитель.

— Госпожа Хату, я