Среди чудовищ - Джулия Рут

…

Свистят в ушах хрипы, воздух не идет дальше горла. Плывет пространство перед глазами, словно кругом не воздух — полная ила речная вода. С трудом нахожу в этом пространстве свои руки и ноги, подгребаю их к груди, накрываю голову. Это сон... просто сон, просто сон... сейчас все исчезнет, ну же, исчезай... исчезай…

Призрак канцлера в углу комнаты медленно тает, просачиваясь в стену, словно неспешностью своей говоря — я еще вернусь, я тебя не оставлю. Меня страшно тошнит, и я молюсь только об одном — чтобы не вырвало. Голова кружится, и я долго сижу, сжимая виски ладонями. Постепенно шум в ней стихает, окаменевшие конечности становятся вялыми и тяжелыми, как у покойницы. Сипит пересохшее горло, но спускаться за водой в чужом доме мне не хочется — еще разбужу хозяев нечаянным скрипом. Они спят на первом этаже — две маленькие комнаты, выходящие из общей, я заметила в первый же вечер.

Я все-таки спускаюсь, когда игнорировать другую нужду становится невозможно. На улице очень темно — редкие зажжённые фонари словно сгущают мрак — и очень, очень тихо, так тихо, что собственные шаги меня же и оглушают. На обратном пути поднимаю голову в попытке определить время, но луны на небе не вижу — наверное, уже опустилась. До последнего надеюсь тихонько прошмыгнуть к себе, но притворив дверь и обернувшись, вижу за столом неподвижную фигуру. Только чудом удается сдержать вскрик и, пошатнувшись, ничего не разбить. Фигура поворачивается ко мне, и спустя несколько мгновений зажженная лампа освещает обеспокоенное лицо Кьелла.

— Ты в порядке?

Колени подгибаются, но тело удерживают. Хорошо, что он поймал меня на обратном пути…

— Да… просто испугалась…

— Извини, я не хотел, — произносит он виновато и после заминки неловко добавляет: — Может, посидим немного?..

Посидеть с ним — или подняться в спальню, где стены еще хранят отпечаток черной тени? Поговорить с ним и, возможно, наконец узнать, для чего я здесь — или так и остаться в неведении? Какой кошмар выбрать — раз уж возможность выбора у меня появилась?

Сделать глубокий вдох — и под его внимательным взглядом медленно подойти и сесть напротив. В свете лампы смятые пальцы в ладонях кажутся рисунком на поверхности стола, от которого я все никак не могу оторвать взгляд.

— Послушай, Лестея… — неуверенно начинает Кьелл, когда пауза затягивается. Я все-таки поднимаю глаза — руки в замок, наклонился вперед, взгляд внимательный, ищущий… что ты ищешь? И что будешь делать, если найдешь?

— Да?..

— Я помню, что ты тогда сказала… и я ничего не могу с этим сделать, только дать слово, что никто тебе не навредит… но чутье мне подсказывает, что это мало поможет…

Правильно подсказывает.

Видимо, это написано у меня на лбу — потому что у него вырывается нервный смешок, и мужчина откидывается назад, запуская руку в волосы.

— Поэтому, — продолжает он, — может, ты сама расскажешь, как успокоить твое сердце?

Как успокоить сердце? Зачем тебе это? Что ты будешь с ним делать, когда оно успокоится?

— Мне больно... чувствовать твой страх, — продолжает мужчина негромко. — Как будто в горле ворочается острая игла... так что пожалуйста, Лестея... помоги мне. Что мне или нам сделать?

Ответ приходит в голову неожиданно быстро — как будто был там все это время, пока я изо всех сил закрывала глаза и уши.

— Ты можешь… объяснить мне правила? — облизнув губы, спрашиваю тихо.

— Что?..

— Ты… точнее, вы двое… вы привели меня в свой дом. Мне нужно знать, что от меня ждут, что требуется… какова моя роль в этом доме… Если я буду знать, как себя правильно вести, мне станет гораздо…

Он смотрит на меня так тоскливо, что недосказанное просто повисает на языке.

— Правила значит, да?.. — тянет он, глядя в потолок. — Пожалуй, есть одно, но это не правило, а просьба — больше не благодари нас с Бьорном за помощь. Просто не говори “благодарю тебя за спасение” или что-то в этом духе, у нас так обычно прощаются… а мы не хотим с тобой прощаться.

Это я уже поняла — не поняла только, почему.

— Тогда что я могу для вас сделать?

Кьелл протягивает руку и осторожно накрывает мою ладонь, слегка сжимая. Очень мягкий, осторожный жест, от него не по себе на душе и странно, и…

— Тебе ничего не нужно делать, — говорит он медленно, словно пытаясь воздух продавить словами. — Мы ничего от тебя не ждем и ничего, совсем ничего не потребуем — ни сейчас, ни когда бы то ни было. Твоего присутствия в нашем доме уже достаточно, а если ты еще и перестанешь бояться…

— Но почему так?..

По его коже скользит едва заметная золотистая рябь. Я и забыла на мгновение… пытаясь рассудить и понять его человеческими мерками, я забыла самое главное — передо мной не человек.

— Потому что ты… — голос его сгущается, становится глубже, — очень важна для нас.

Больше он не скажет ничего — а я не решусь расспрашивать дальше, разве что…

— Мне точно ничего не нужно… давать взамен?

— Просто живи с нами и делай, что душе угодно. Ты можешь не верить моим словам сейчас… но поверь хотя бы в то, что будешь чувствовать, пока мы рядом. Договорились? — он так сочится искренностью, что все внутри пульсирует — верь ему, верь ему, верь!

-... Я попробую.

— Ну вот и славно, — облегчение растекается по его напряженному лицу, делая сразу круглее и мягче. — Хотел еще спросить, можешь не отвечать конечно, но… тебе что-то плохое снится, да?

Я не удерживаю судорогу, скачущую с плеча на плечо. Взгляд против воли шарит по углам — нет ли там тени? Нет, она осталась наверху, она осталась следом грязного ботинка внутри.

— Ну, бывает… снится всякое…

— Если что, я могу с этим помочь, могу вытянуть из тела дурной сон. Но для этого мне нужно коснуться тебя, хотя бы за руку взять.

Я молча перевариваю услышанное. Вытянуть сон через прикосновение? Все знают, что сны — это призраки, которые приходят к нам из царства теней, как их можно из тела вытянуть?

— Я не настаиваю, — торопливо добавляет Кьелл, видя мое замешательство. — Но если что, с радостью помогу.

— Спасибо… ой!.. извини, я не хотела…

Он смеется — негромко, по-доброму — щурятся светлые глаза, собирая в уголках лучики. Я не понимаю, как он думает и как чувствует, но отчего-то мне кажется, что он не злой… что эта его доброта — настоящая.

— Ну