Среди чудовищ - Джулия Рут
Торчат из воды коленки — собак такими костями кормят. Смотреть на Юллан намного приятнее — крепкая, подтянутая, фигуристая, копна ярко-рыжих волос, милое личико... Я видела много красивых женщин, даже больше, чем мне бы хотелось, и Юллан однозначно одна из самых красивых. С плеском воды, на который мое тело не способно, она придвигается с немного пугающим блеском в глазах.
— Давай я тебе волосы помою?
— Да я и сама могу…
— Ну пожалуйста.
— Ладно...
Она так радуется, что мне даже неловко — но неловкость эта растворяется с первым же прикосновением, словно душистое мыло проникает под кожу головы и вымывает из нее все дурное. Я жмурюсь, позволяя теплу растечься внутри, и на какой-то миг все вокруг пропадает — живой и дышащий лес с его многоликим и вездесущим присутствием, плеск горячей воды о камни… Юллан едва слышно мурлычет себе под нос — это что, колыбельная?.. Мне поэтому так хочется спать?..
— Ты просто устала, и я помогла тебе расслабиться, — смеётся она, словно слыша мой немой вопрос. — Уже поздно, так что давай выбираться, а то мальчики нас заждались.
Мальчики?.. Перед глазами — напряженное, мрачное лицо Бьорна, с которым он нас провожал. Кьелл отчего-то в тот момент держал его за локоть... от чего он его удерживал? Не знаю и, честно говоря, не хочу знать. Он пугает своим молчанием, своим пристальным вниманием, словно все про меня знает, словно видит меня насквозь. Может, и правда видит?.. Расслабленность моя тает с каждым шагом в сторону дома — как бы страшен ни был ночной лес, мне все больше и больше хочется остаться в нем до утра. Но бодро скачущая впереди Юллан то и дело оглядывается, а под конец и вовсе берет меня под руку и практически тянет на себе.
— Я там пирог испекла, чаю сейчас заварим, знаешь, как хорошо спится после купания и пирога с чаем?
Откуда мне знать — почти срывается с языка, но я киваю и вымученно улыбаюсь.
... Но пирог и правда был вкусным — даже в присутствии мужчин мне удалось запихнуть в себя целый кусок и очень этим порадовать девушку. Они с Кьеллом старательно делали расслабленный вид, обсуждая новости и соседей, Бьорн больше молчал, прихлебывая чай из кружки размером с небольшую кастрюлю. Как медведь, честное слово... глаза эти его черные... Я утыкаюсь в тарелку, размазывая по ней крошки.
— Может, добавки?
— Нет, спасибо.
— Не понравилось?
Да тут и врать не приходится…
— Все очень вкусно, но я и так переела...
— Тоже мне, переела... ладно, ладно... Я тогда пойду к себе, девочку не обижать, ясно?
Нестройно откликаются мужчины — как можно, сама подумай, где мы — а где обижать, честное слово, как будто не знаем… С уходом Юллан воздух в комнате тяжелеет стократно, я уныло прикидываю возможные варианты развития событий, один страшнее другого, пока Кьелл, немного нервно улыбаясь, не предлагает отправиться на боковую — меня ждет спальня, никто на нее не посягнет, но если что-то понадобится, они тут же, мигом...
Я прихожу в себя уже на пороге комнаты, мягко освещенной лампой; в ее свете и без того уютная спальня становится практически нереальной, словно из сна. Может, это все и правда сон? Сейчас закрою глаза и проснусь в общей комнате, подмоюсь, переоденусь и спущусь в красный зал... ведь все это не может быть правдой... или проснусь, или вся эта доброта и забота обернется чем-то еще страшнее мною виденного. Уставшая до безумия, я долго не сплю, ворочаюсь так и этак; звуки леса без труда проникают в комнату, словно он невидимыми руками обнимает голову и прижимает к груди — вот, слушай, слушай... я живой... я настоящий...
Я долго не сплю — а когда засыпаю, вижу во сне канцлера.
2-4
Первые пару дней проходят будто в полубреду — я плохо понимаю сказанные мне слова, больше стараясь понять несказанные. Из-за этого улыбка Юллан быстро меняет свою окраску, а взгляд все больше напоминает мне младшего из братьев, Кьелла — если я, конечно, правильно определила его возраст. Давящее присутствие Бьорна лишает руки силы, а сердце — воли; видеть, как легко порхает вокруг него Юллан и как легко она с ним говорит — словно кошку на крыше горящего дома. Она без конца мне что-то рассказывает, но половину я не слышу, а половину — не понимаю; что-то спрашивает сама, но отвечать ей еще труднее, чем слушать. Я хожу по дому, не выпуская из рук теплую накидку, и всё время жду — когда это ласковое и внимательное дружелюбие растворится и сменится тем, что оно покрывает.
А оно все никак не растворяется.
Сидя на краю лавки, я сжимаю её так, что скоро перестанут разгибаться пальцы. На пороге комнаты о чем-то болтает Юллан с заглянувшей девушкой — та с любопытством косится в мою сторону. В разговор включается Кьелл, девушки хихикают, и гостья под руку утаскивает Юллан на улицу, и вскоре оттуда доносится громкий, заливистый смех. Кьелл поднимается со своего места и проходит мимо — не касаясь, не глядя даже в мою сторону.
Меня мутит так, что кажется — скоро понадобится ведро.
— Слышала?..
— Да, да…
— А он что?..
-...
— Быть не может!..
— Да клянусь тебе…
Голоса отдаляются, отдаляется и чувство их присутствия. Оно не исчезает до конца — кто-то все равно рядом, кто-то все равно смотрит на меня из тени. Я сижу не шевелясь, пока все тело не становится продолжением скамьи, пока не перестаю его чувствовать совсем.
Остаться здесь жить… точно было правильным решением?
Когда приходит вечер и хозяева возвращаются в дом, когда растапливается печь и зажигаются лампы, я заставляю себя подняться. Осознавая свою неловкость, тело становится неловким вдвойне: каждое движение даже мне самой кажется неуместным, и представить страшно, как это выглядит со стороны. Я не ищу подтверждения в мужских или женских глазах, одинаково внимательных и осторожных в своей внимательности.
Я и так знаю, что в них увижу — другое дело, что вряд ли смогу понять увиденное.
Как только становится приемлемым, я ускальзываю наверх — в мнимую безопасность спальни. Дверь в нее закрывается, но одного взгляда на руки Бьорна достаточно, чтобы понять, какая это формальность. В любую ночь кто угодно может постучать, и если я не открою…
Скручиваясь на постели, я таращусь в темноту, пока она не поглощает меня с головой — пока меня не поглощают
