Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

В следующее мгновение его губы накрыли ее — жестко, глубоко, властно. Это не был поцелуй страсти — это был акт признания, метка, след. Он пил ее дыхание так, как мог бы пить ее кровь — если бы захотел. Но пока он хотел только ее. Тело.

Он схватил ее за талию, поднял легко, будто она ничего не весила — и перенес к кровати. Опустил ее на шелк покрывал, как кладут оружие на алтарь — небрежно, но с уважением к силе. И, не отрывая взгляда, опустился рядом.

Он не спешил. Он двигался как тот, кто знает, что за ним вечность — но что ночь одна. Каждое прикосновение — словно вызов. Каждое движение — как обещание: она хотела отдать, он знал, как взять.

Его пальцы скользнули по ее телу — по шее, по груди, по животу — и в каждом касании был не огонь, а бездна. Холод и жар вперемешку. Не ласка — власть. Но и не насилие.

Он вошел в нее, когда ее дыхание сбилось, когда ее руки сами потянулись к нему, когда она уже не хотела держать контроль, потому что отдала его сама. Не в слепоте. В ясности.

И в этот момент он впервые прошептал:

— Теперь ты часть меня.

И она почувствовала — это было не про тело.

Процесс был ей знаком. До боли. До скуки. До отвращения. Мужчины раньше всегда брали — как будто в ней не было ничего, кроме пустой оболочки, доступной за право рождения или цену приличия. Она научилась притворяться. Притупляться. Замирать. Это был способ выживать, а не жить.

Но теперь все было иначе.

С самого начала — с того, как он коснулся ее, как вошел — что-то в ней дернулось, будто старый механизм, который снова начали заводить. Ее тело узнало: это по-другому. Не больно. Не мерзко. Не как унижение.

Он не торопился. Не рвался к финишу. Он двигался так, как будто все уже принадлежало ему — и потому не нужно было отвоевывать. И в этом спокойствии, в этой уверенности, что все под контролем, было место для нее.

Для ее ощущений.

Тепло. Легкое, сначала почти незаметное, прокатывалось под кожей, стягивало мышцы в неожиданных местах. Его ладони — прохладные, но живые — оставляли после себя следы, как тень на воде. Она чувствовала — не только прикосновения, а то, как он чувствовал ее в ответ.

И когда он двигался внутри, медленно, намеренно, тело отзывалось волнами удовольствия. Не ярким всполохом, нет — это было что-то вязкое, глубокое, гипнотическое. Она дышала чаще, но не от страха. Ее пальцы судорожно сжимали простынь, но не от боли. Ее грудь поднималась, трепетала — не от стыда.

Он смотрел на нее в этот момент. Не как мужчина на женщину. Как существо — на равное себе. И этот взгляд будоражил не меньше прикосновений.

Она вдруг поняла, что впервые не хочет, чтобы это скорее закончилось. Впервые хочет, чтобы длилось.

И это было страшнее любого насилия, которое она знала раньше.

Он двигался быстрее. Глубже. Сильнее. Тело Аделин все еще отзывалось на каждое движение, все еще было полно ощущения — но кульминации не наступило. Не для нее.

Он достиг своего пика — сдержанно, почти бесшумно, как и все, что делал. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он замер в ней, на одно дыхание — и отпустил.

И сразу после этого он исчез. Почти как тень, что скользнула по стене и растворилась в воздухе. Он поднялся, оказался на ногах в одно мгновение, не глядя на нее, будто все между ними было просто выполненным ритуалом.

— Оденься, — сказал он спокойно, даже мягко. — И вернись в свою комнату.

Ни осуждения. Ни укоров. Ни превосходства. Только констатация. Как будто все было именно так, как и должно. Как она и согласилась.

Аделин лежала, не шевелясь. Чувствовала пустоту — не в теле, нет. В моменте. В завершении, которое оказалось не освобождением, а отстраненным фактом.

«Вот и все?» — подумала она.

Она не испытывала унижения. И не обиду. Только легкий, странный укол разочарования. Оттого, что это закончилось. Что ее вдруг отодвинули — аккуратно, но однозначно.

Она поднялась. Одевалась молча, стараясь не смотреть на него. Он не оборачивался. Он знал, что она уйдет. Он знал, что она поняла.

Это была цена. И это было ее место. Часть сделки.

Когда дверь за ней закрылась, в коридоре было холодно. И пусто.

В комнате было слишком тихо.

Аделин сидела на кровати, не раздеваясь. Тело все еще помнило прикосновения, но в голове царила пустота. Она не хотела спать. Не могла позволить себе роскошь сна — не после этого. Не сейчас, когда все только началось.

Но сон приходил, как будто кто-то звал ее туда. Затягивал.

Без сновидений. Без образов. Без мыслей.

Просто — провал.

Ее веки опускались, несмотря на внутреннее сопротивление. Она трясла головой, поднималась, пыталась ходить по комнате, зажигала свечу… Но как только садилась — снова темнота.

Один миг — и ее не было.

Будто сама комната хотела этого.

Будто он хотел этого.

Она не засыпала — она исчезала. Каждый раз.

Утро пришло, как и прежде — без предупреждения, без света солнца, без звуков жизни. Просто… было.

Как будто оно всегда было здесь.

Повторилась рутина.

Пробуждение — в той же комнате, в том же теле, с той же тяжестью за грудиной.

Завтрак — уже привычный, поданный безмолвно, с точностью до жеста, до ложки меда, растекающейся по краю тарелки.

Обед — в одиночестве, как церемония, смысл которой она все еще не понимала.

Ужин — словно венец каждого дня, торжественный и такой же пустой.

Книги — десятки книг. Она прочитывала страницы быстро, но не жадно. Как будто что-то искала — то ли ответ, то ли оправдание.

Замок становился ближе и дальше одновременно. Она изучала его, шаг за шагом запоминая повороты, числа ступеней, замки на дверях, которые теперь не прятали от нее ничего, кроме сути.

Иногда ей казалось, что она уже знает — какая дверь куда ведет. Но на следующий день все менялось.

Будто он дышал вместе с замком.

И все здесь жило по его правилам.

Вечер был таким же, как и вчера.

Та же тишина в стенах.

Та же тяжесть воздуха.

Та же пустота зеркал.

Но она была уже другой.

Не гостьей. Не