Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Выбор был сделан.

Она решила, что вечер — снова для него.

Что теперь ее жизнь — во всяком случае в обозримом будущем — принадлежит ему.

Не как дань, но как курс, который она выбрала.

Аделин встала от стола, не прикоснувшись к десерту, и вышла из столовой.

Теперь она помнила путь.

Теперь ее не пугали двери.

Теперь она знала, куда идет и зачем.

Тени не сжимались вокруг — они расступались.

И замок, казалось, тоже принял ее.

И снова — та дверь.

Та самая спальня, где воздух был насыщен его присутствием.

Аделин не постучала.

Она знала: он ждет.

Прежде чем коснуться ручки, она остановилась.

Вдох. Выдох. Решение.

Пальцы скользнули по пуговицам, по шнуровке, по застежкам.

Слой за слоем — как шелуха срывалась вчерашняя слабость, покорность, сомнения.

Одежда опустилась к ногам без звука, как опавшая корка страха.

Обнаженная, но не уязвимая, она переступила порог.

Как будто иначе войти было нельзя.

Только без лишнего.

Только собой.

Гидеон сидел в кресле, в полутени, с книгой в руках.

Одетый, собранный, недвижимый, будто вытканный из тишины.

Он не удивился.

Он ждал.

Взгляд — прямой, внимательный, хищный.

Но книга осталась открытой. Он не отложил ее, не встал, не заговорил.

Аделин сделала шаг.

Собственная нагота не была вызовом — была правом.

Правом быть здесь. Правом действовать. Правом отдать — но на своих условиях.

— Каждый день, — тихо произнес он, не поднимая головы от книги. — Я думаю, что ты уйдешь.

Страница перевернулась. Медленно, с шелестом, будто для того, чтобы дать ее сердцу отстучать лишний удар.

— Что откажешься. Сломаешься. Заплачешь, убежишь.

Он поднял глаза. Взгляд был не мягким, не жестоким — пронизывающим.

— Но ты возвращаешься. Упрямая. Глупая. Страшно смелая.

Он закрыл книгу и, наконец, отложил ее в сторону.

— Ты удивляешь меня, Аделин.

Ее имя прозвучало не как вызов — как признание.

Он встал, подойдя к ней почти бесшумно. Не касаясь, не прикасаясь.

— Что ты хочешь сегодня? — спросил он. — На что ты готова?

Аделин не ответила. Лишь стояла, обнаженная, в тени его взгляда, позволяя молчанию сказать за нее больше, чем могли бы слова. Это было не подчинение — выбор. Не вызов — готовность. Она передала ему право решать, но в ее молчании не было слабости.

Он застыл на шаг от нее. Словно обдумывал. Словно боролся. Словно что-то в ней все еще нарушало порядок, к которому он привык веками.

Потом коротко, почти отстраненно, произнес:

— На колени.

Не грубо. Не с яростью. Как приказ, который исполняется потому, что это часть сделки. Потому что иначе — не будет больше шагов.

И она опустилась. Без колебаний. Без страха.

Аделин опустилась на колени. Без слов, не отводя взгляда. Это движение не было ни унижением, ни слабостью — только подтверждением выбора, который она сделала. Сама.

Гидеон медленно встал с кресла. Книга соскользнула с его колен и с глухим звуком упала на пол, но он не обратил на нее ни малейшего внимания. Его взгляд был прикован к ней.

Он начал раздеваться сам. Без спешки, точно вычерчивал каждое движение с намерением. Сначала снял пиджак, не отрывая от нее взгляда, затем расстегнул жилет и рубашку, словно совершал ритуал, не терпящий суеты. Все происходило без лишнего театра — естественно, но с той силой, которая не нуждается в торопливости.

Она следила за каждым его движением, будто запоминала. Будто в этом медленном раскрытии прятался смысл всей их странной связи. И, быть может, ответ — чего на самом деле он хочет от нее.

Он расстегнул ремень, опустил брюки и сбросил их, следом — белье. Все так же неспешно, будто это не просто раздевание, а акт принятия ее взгляда, ее безмолвного согласия. Его тело, сильное и безупречное, не несло в себе ни вызова, ни стыда — только власть, и ее осознанное принятие.

Гидеон подошел ближе. Тишина между ними уплотнилась, натянулась, как шелк под напряженными пальцами. Он не касался ее сразу. Просто стоял рядом, позволяя ей почувствовать — тепло кожи, близость, которая заставляла сердце биться по-особенному.

Его рука медленно опустилась к ее подбородку. Он поднял ее лицо, заставляя посмотреть вверх — в глаза, где таилась глубина, в которой можно было утонуть.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он тихо. Не угрожающе. Почти с уважением.

Но и с той силой, от которой невозможно отвести взгляд.

Она кивнула, не отводя взгляда, — коротко, почти незаметно. Знак согласия. Знак решимости. Но этого оказалось недостаточно.

Его пальцы скользнули от подбородка к щеке, по шее, не причиняя боли, но напоминая — он ведет. Он направляет.

— Тогда доверься, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Он не толкнул ее, не потянул — лишь легким нажимом пальцев, медленным, уверенным движением указал путь. И она подчинилась, не теряя достоинства. Она отдала ему то, чем до этого распоряжалась сама.

Он сделал шаг вперед. Все было предельно точно. Как будто каждый его жест был не страстью, а ритуалом.

И все-таки между ними росло напряжение. Не как пожар — как прилив. Неотвратимый.

Он коснулся ее губ — не поцелуем, пальцами. Провел по нижней, затем по верхней. Задержался. Аделин не отстранилась.

— Все, что ты отдаешь мне сейчас, — произнес он тихо, — останется твоим. Но станет и моим.

Он не задавал вопросов — не требовал слов. Он ждал только действий. И получил их.

Аделин подняла руки, обвивая его за бедра, медленно, как будто изучая. Она двигалась не по памяти, а по наитию. Плавно, уверенно. Не сломленная, не покоренная — действующая. Он замер, позволяя, не вмешиваясь.

Ее губы коснулись его кожи. Не спешно. Почтительно. Но и не со страхом. Как будто она раскрывала для себя его заново — не как мужчину, а как ответ. Как выбор. Как путь, на который ступила сознательно.

Он выдохнул медленно, почти беззвучно, но она уловила: он тоже подчиняется — только в ином смысле. Он позволил себе потерять контроль. Совсем немного.

Ее прикосновения становились увереннее, движение — точнее. Она изучала его, как читала бы редкую рукопись: внимательно, с благоговейной сосредоточенностью, но без тени покорности. Ее руки, губы, дыхание — все в ней было выбором. Не предложением, не мольбой — решением.

Гидеон не двигался, лишь смотрел на нее сверху вниз — в молчании, в котором таилось нечто большее, чем просто похоть. Наблюдал, как она раздвигает границы дозволенного. Не с вызовом, а с пониманием своей силы.