Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

В столовой — все как всегда. Одинокий прибор, горячий чай, еда, которую она почти перестала замечать. Ни шагов, ни голосов. Только ощущение чьего-то взгляда — вечно, издалека.

Аделин села. Посмотрела на нетронутую еду. Коснулась чашки, но пить не стала.

Она вслух, но спокойно, будто обращаясь не к пустоте, а к самому дому, спросила:

— И как я могу тебя найти в этом лабиринте?

Тишина. Ни эха, ни шороха. Только слабое дрожание пламени свечей, словно они знали ответ, но не могли его произнести.

И все же, когда она поднялась из-за стола и шагнула в коридор — один из десятков одинаковых, беспощадно симметричных, — внутри уже не было сомнений.

Он услышал. И скоро откликнется.

Он пришел только вечером.

Когда солнце давно сгорело в чернильной ночи, когда свечи в ее комнате почти догорели, а тишина стала осязаемой, как покрывало — он вошел.

Без стука. Без звука.

Словно тень, принявшая человеческий облик.

Аделин сидела в кресле, босыми ступнями касаясь холодного паркета, укутанная в легкий шелк ночной сорочки. Она не вскрикнула, не удивилась. Только подняла на него взгляд — ровный, спокойный, без страха. Он уже стал частью этого пространства. Этого выбора.

Гидеон смотрел на нее недолго — оценивающе, вдумчиво. Потом протянул руку, не говоря ни слова. Не приказывая, не умоляя — просто позвал.

Пальцы — изящные, крепкие, нереально холодные. Как ледяная печать, готовая лечь на ее кожу.

Она встала. Без вопросов. Без медлительности.

Он увел ее из комнаты — ту, что должна была стать ее, ту, в которой она только что почти прижилась. Вел мимо зеркал, гобеленов, темных углов, где прошлое замирало в паутине. Шаги их почти не звучали. Лабиринт молчал, уступая дорогу.

Он открыл дверь и впустил ее в другую комнату. Ту самую.

Свою.

Впервые.

— Раздевайся.

Он сказал это просто. Без тени страсти, без нажима — как приговор или молитву. Как будто слово давно стало ритуалом.

Она стояла на пороге. Всего мгновение — между волей и покорностью, между прошлым и тем, что станет ее сутью.

Ткань соскользнула с плеч — мягко, как дыхание. Шелк шуршал, падая к ногам. Аделин не колебалась. Ни в жесте, ни в взгляде. Она больше не искала подтверждения в его лице. Не ждала поощрения. Это был ее выбор — давно, в самой сути той сделки, о которой они оба знали все, не произнося почти ничего.

Обнаженная, она вошла в комнату.

Темнота в ней была плотной, насыщенной, но не враждебной. Тени здесь не прятались — они смотрели. Мебель — старинная, почти тронная. Ткани — глубокие, тяжелые, приглушенные, будто впитали кровь прежних ночей. И все же — не страх. Восхищение. Завораживающая близость чего-то древнего и недопустимого.

Аделин стояла прямо, не прикрываясь. Она осматривала спальню, будто сама выбирала, где лечь, где править, где умирать. Ни покорная, ни мятежная. Просто она. Чужая в этом храме ночи, но уже не лишенная прав.

В этом молчании Гидеон не подошел. Он смотрел — как смотрел с самого начала. Словно ждал, когда она примет не приказ, а власть. Не его. Свою.

Аделин стояла в тишине, в полумраке его комнаты, под пристальным взглядом того, кому пообещала нечто большее, чем тело.

Она могла бы ждать — пока он подойдет, пока возьмет. Но это означало бы одно: уступить. Стать вещью, вознаграждением, обрядовой жертвой. А она не была ни одной из них.

Поэтому сделала шаг.

Один — и еще один. Пол, словно гладкое зеркало, не издал ни звука. Она подошла к нему близко. Настолько, что могла чувствовать, как от его холодного тела, вопреки ожиданию, исходит жар — тихий, внутренний, тот, что обжигает, не касаясь.

Ее пальцы коснулись его воротника. Она не дрожала. Не торопилась. Каждое движение — выверенное, словно обряд. Но теперь ее обряд.

Аделин расстегивала пуговицы — медленно. Одну за другой, словно разбирала стены, за которыми он прятался. В ее жестах не было покорности. Только решение. Дать. Отдать. Предложить. Но не позволить взять — без разрешения.

Она вложила в свои прикосновения не страсть — силу. Не желание — власть. Женскую, древнюю, ту самую, которую веками боялись и называли ведьмовской. Она чувствовала, как напряжение нарастает между ними, но не уступала. Он молчал — и молчание это было тяжелым, одобрением, признанием.

Когда его рубашка упала на пол, она не отступила. Провела пальцами по его груди — осознанно. Не как любовница. Как равная. Как та, кто знает цену телу — и своему, и его.

Она знала: с этого момента все действительно менялось.

И он знал это тоже.

Она не ждала позволения — потому что уже получила его раньше. Или вырвала. Она не была уверена, но теперь это не имело значения.

Ее пальцы скользнули к поясу его брюк.

Они не дрожали. Не искали опоры.

Медленно, почти церемониально, она расстегнула пряжку, потянула ткань вниз. Не спеша. В каждом движении — осознанность, в каждом вдохе — принятие. Не подчинения, не вызова. Только обнаженная ясность намерения.

Когда ткань упала на пол, она задержала взгляд — не с застенчивостью, а с вниманием, которое изучает нечто важное. Откровенное. Его тело было красивым — сильным, выверенным, нечеловечески совершенным, и все же… она не отводила глаз, потому что искала не форму. Она искала ответ: здесь ли он? весь ли он здесь? или все еще прячется?

Ее руки коснулись края его белья. Он не пошевелился.

И она стянула и его — с таким же спокойствием, как до этого каждую вещь. Она видела все. И знала — он позволил это не из желания, а из признания. Потому что теперь уже не он вел ее по дороге сделки — она выбрала ее до конца.

Она выпрямилась. Стояла перед ним — обнаженная, сильная, равная. И только теперь позволила себе вдохнуть чуть глубже, будто открыла последнюю дверь, за которой не осталось страха.

— Я отдала, — сказала она тихо, без дрожи. — Теперь ты знаешь, что именно.

Он смотрел на нее долго. Слишком долго. Словно испытывал не только ее, но и самого себя. Его тело было напряженным, но неподвижным. И в этом ожидании не было слабости — только сдерживаемая сила, как у хищника, давшего жертве выбрать шаг к пасти.

Он подошел к ней.

Без слов.

Слов больше не требовалось.

Его ладонь коснулась ее лица — не мягко, нет, с почти ритуальной уверенностью. Как будто в этом жесте он