Ведьма из золы - Ева Похлер

— Не вини её, — сказал он, без колебаний становясь рядом с ней и другими существами. — Если кого и винить, так это меня. Я узнал её в тот момент, когда она вошла на бал. Я знал о последствиях. Я попросил у неё туфельку.

— Она бросила мне вызов, — пробормотал Аид. Его голос был негромким. В этом не было необходимости. Казалось, сами стены притихли, наклоняясь, чтобы прислушаться.

— Так и есть, — сказала Геката. Её голос был спокоен. — Но не из-за предательства.

— И не из-за преданности, — сказал Аид. Его тёмно-красные глаза сузились. — Ты рисковала всем, чтобы пойти на танцы.

— Это важный танец, — настаивала она, взглянув на Гермеса, — потому что я не вещь, которую можно хранить в своём хранилище. Я богиня с чувствами.

Вошла Персефона, и в её глазах что-то вспыхнуло — возможно, одобрение.

— Зевс использовал нас всех как осколки, но больше всего — своих собственных детей.

Аид склонил голову набок и посмотрел через комнату на свою жену.

— О чём ты говоришь, любовь моя?

Персефона пересекла комнату и села рядом с ним на свой трон на возвышении.

— Зевс устроил бал как публичное зрелище под предлогом «предоставления Гермесу свободы выбора», но его истинной целью было организовать соревнование, которое принесло бы политическую выгоду Олимпу.

— Я верю, что она права, мой повелитель, — сказал Гермес.

Персефона продолжила:

— Он надеялся, что Гермес выберет богиню из верного, амбициозного олимпийского дома — ту, кого он сможет контролировать с помощью брака, возможно, дочь Аполлона или Афродиты. Точно так же, как он хотел, чтобы ты женился на мне, его любимой дочери. Он планирует использовать наш союз в своих интересах.

Аид уставился на свою жену.

— Он не сделает ничего подобного.

Гермес перевёл дыхание, затем шагнул вперёд, его голос был тщательно взвешенным.

— Мой повелитель, мой отец предполагал, что Геката будет там в качестве подходящей богини, но в его глазах она была лишь второстепенной. Он недооценил её значимость в Подземном мире и не понимал, насколько важной она стала для вас и вашего королевства. Он, конечно, не ожидал, что вы запретите ей посещать бал.

Аид ничего не сказал.

— Итак, когда я взял её туфельку, — продолжил Гермес, — я дал обещание, которое сдержу, а он, по своему невежеству, уже согласился, что я женюсь на её владелице.

— Он разозлится, — заметил Аид.

— Да, мой повелитель, — согласился Гермес.

— Как и я, — сказал Аид голосом, похожим на треск камня. — Она — часть этого царства.

Персефона положила руку на бедро Аида.

— Ты в долгу перед ней, муж мой, — тихо сказала она. — И если ты действительно хочешь её верности, то перестанешь пытаться завладеть ею.

Аид стиснул зубы.

— И что? Отпустить её, чтобы она стала безделушкой на Олимпе? Невестой дипломата?

— Она никогда не предназначалась для того, чтобы быть чьей-то безделушкой, — сказал Гермес. — Только не для вас. Только не для Зевса. В этом весь смысл.

Аид посмотрел на них обоих, в его глазах бушевала буря, одна рука сжимала подлокотник трона, словно решая, раздавить его или оставить в покое. Наконец, он встал и спустился на одну ступеньку к Гекате.

— Мне следовало бы проклясть тебя, — сказал он.

Геката встретилась с ним взглядом.

— Вы могли бы попытаться.

Его губы дрогнули. Это была не то улыбка, не то насмешка.

— Но я не буду. Потому что Персефона права. Я в долгу перед тобой. — Затем, более мягко, — Но, если Зевс когда-нибудь попытается использовать тебя против меня, он узнает, сколько огня на самом деле таит в себе Подземный мир.

— Я бы хотела посмотреть, как он попытается, — сказала Геката.

И с этими словами она повернулась, сжимая протянутую Гермесом руку.

Они вышли из тронного зала бок о бок, выпрямив спины, и их шаги эхом отдавались в зале мёртвых. Животные последовали за ними, полные возбуждения и радости.

Позади них снова сидел Аид, погрузившись в молчание. Персефона с непроницаемым выражением лица наблюдала за удаляющейся парой и их свитой, пока, наконец, лёгкая улыбка не тронула её губы.

— Твоя ошибка, — сказала она мужу, — заключалась в том, что ты думал, что она принадлежит тебе.

Позже Геката стояла рядом с Гермесом на зубчатом выступе, откуда открывался вид на Стикс.

Он взял её за руку.

— Ты знал, — прошептала она. — С того самого момента, как я вошла в бальный зал.

— Я узнал бы тебя где угодно, — пробормотал он. — Я — бог воров, а не дураков.

Она слегка усмехнулась.

— Тогда зачем рисковать гневом своего отца? Разве это не глупо?

Гермес пожал плечами, затем посерьёзнел.

— Потому что какой смысл иметь крылья на ботинках, если не для того, чтобы лететь к тому, чего ты хочешь?

Она внимательно посмотрела на него. В полумраке он был похож не столько на бога, сколько на мальчика, который бросил вызов всему миру, чтобы тот остановил его, и победил.

— Итак. Ты готов связать себя узами с ведьмой из золы? — игриво спросила она.

Он взял хрустальную туфельку, которую она держала в руках, и сжал её обеими руками.

— Только если она пообещает, что никогда не даст мне заскучать.

Она рассмеялась — и на этот раз её смех эхом разнёсся по Подземному миру, словно колокольный звон в полночь.

13. Туфелька

Гора Олимп сияла под сверкающим золотом небом. Её мраморные залы достигали облаков.

В большом вестибюле западного крыла от стены до стены выстроился ряд богинь — у некоторых волосы были заплетены в коронационные косички, другие были задрапированы вуалями с павлиньими перьями или мантиями, расшитыми звёздным светом. Все они были прекрасны. Все они были полны нетерпения. Все они были разочарованы.

В дальнем конце зала Зевс лениво восседал на своём троне, закинув ногу на ногу и подперев кулаком подбородок. Гера сидела рядом с ним и, казалось, наслаждалась раздражением своего мужа. Его слуги, сверкающие и с суровыми лицами, преклоняли колени перед каждой богиней по очереди, чтобы надеть хрустальную туфельку — хрустальный башмачок — на ожидающую ножку.

Или попытаться это сделать.

Пальцы ног первой богини даже не смогли коснуться каблука, прежде чем туфелька зашипела, демонстрируя серебристое сопротивление. Ступня второй выглядела идеально подходящей, пока стекло не стало молочно-белым и мягким, опадая в сторону, как переваренный воск. После седьмого испытания один из слуг попытался надеть ее насильно, пробормотав себе под нос какую-то команду.

Туфелька исчезла в снопе искр и снова появилась на своей бархатной подушечке, нетронутая, сверкающая, вызывающая.

По залу пронёсся ропот.