Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен

— У тебя есть неделя, чтобы найти молот Тора, — его голос резкий, тяжелый. — Устрани всех, кто встанет у тебя на пути. Уничтожь их всех за то, что они у нас отняли, Рей. Всех Эриксонов, до последнего. Но не торопись, — его голос звучит ниже, отдавая приказ. — Заставь их страдать.

— Откуда ты знаешь, что он у Арика? Сигурд сильнее. Почему Великаны не оставили его у него?

— Я знаю, — он повышает голос. Я стараюсь не вздрогнуть. — Потому что его родители спрятали его. Последнюю ошибку, которую я когда-либо совершал, — он сжимает челюсть. — Твоя работа не задавать вопросы. А делать то, что я говорю.

Я киваю в знак согласия. Это все, что может сделать рядом с этим человеком любой, кто надеется сохранить голову на плечах. Не знаю, почему я подумала, что спрашивать его хорошая идея. По крайней мере, он не сказал, что все это моя вина.

Было бы неплохо порасспрашивать Лауфей перед началом задания, ведь она сама Великан, но отец никогда бы этого не позволил. Она боится его гнева настолько, что каждый раз покидает комнату, стоит мне лишь упомянуть Эриксонов. Одна только мысль о том, что Отец может сделать с ней в мое отсутствие, вызывает у меня тошноту.

Я почти вздрагиваю, когда он наклоняется, проводит рукой по моей щеке и целует меня в лоб. Мягкое прикосновение, лишенное утешения.

— Я горжусь тобой. Ты же знаешь это, правда? Из всех моих детей… ты самая достойная.

Я знаю, что он пытается похвалить меня, но это больше похоже на проклятие.

Отступив на шаг, он опускает руку.

— Роуэн подгонит машину через минуту. Собирай свои вещи, и будем выдвигаться. Я слишком долго ждал этого момента и не хочу задерживаться еще, — с этими словами он уходит, а его трость стучит по мраморному полу в ритме, который призывает меня следовать за ним.

Я стискиваю зубы и засовываю смятую записку от Лауфей глубоко в карман джинсов. Я ее еще не читала, но мне и не нужно. Уверена, в ней она умоляет меня отказаться от этого задания. Бесполезно.

Наклонившись, я хватаю свой новый рюкзак и перекидываю его через плечо. Отец прав. Лучше покончить с этим как можно быстрее.

Через несколько минут мы уже сидим на заднем сиденье элегантного черного седана Mercedes, а Роуэн поворачивает на шоссе ведущее из Белвью, штат Вашингтон, в городок Эверетт, к университету Эндир, где начнется мой первый учебный год.

Я смотрю на дождь, барабанящий по лобовому стеклу, на дворники, которые с шумом двигаются взад-вперед. Кто-то рядом сигналит, и мне хочется наорать на него: он не знает, как ему повезло. Хотела бы я, чтобы худшим моим днем была встреча с плохим водителем.

Но боль есть боль, ей все равно, кто ты. Она просто существует. И мысль о том, что где-то, кто-то испытывает ее больше, чем я… единственное, что помогло мне пережить последние два года.

Я оказалась в этой ситуации из-за того, кем является мой отец, на что он способен и что было сделано обеими сторонами в этой войне. Кто-то бы сказал, что все потому, что я родилась особенной.

Но он бы ошибся.

На самом деле причина, по которой я здесь, в том, что я совсем не особенная. Или, по крайней мере, в том, насколько не впечатляющей счел меня один конкретный человек.

Сердце замирает, когда в моей голове вспыхивают теплые карие глаза. Нет, не теплые. Я провожу пальцем по едва заметным шрамам на костяшках пальцев и сосредотачиваюсь на дороге.

Понимающий взгляд Роуэна встречается с моим в зеркале заднего вида, а затем он отводит глаза. Я смотрю на его густые светлые волосы, касающиеся плеч, как будто взгляд на что-то твердое поможет забыть, насколько мы разбиты внутри.

Я не помню точно, когда именно Роуэн стал моим самым близким другом. Он просто был. В один момент его не было, а в следующий он уже вращался вокруг моей жизни, как вторая луна. Он переехал три года назад, наверное, сразу после окончания школы, но мы никогда не говорили о хобби, о днях рождения или о чем-то еще, что обычные люди обсуждают, чтобы чувствовать себя менее одинокими. Нам было достаточно того, что мы жили под одной крышей с моим отцом. Травмы сближают быстрее, чем время.

И теперь, после сегодняшнего дня, я, скорее всего, больше никогда его не увижу.

Мое сердце сжимается, когда рядом со мной отец резко раскрывает газету, будто телефонов и социальных сетей не существует. Каждые пару секунд он прочищает горло и поправляет галстук правой рукой, той самой, на которой татуировки, которые говорят всему миру, кто он на самом деле такой, если у кого-то достаточно привилегий понимать, что означают руны на каждом из пяти его кровожадных пальцев.

Даже для случайного наблюдателя эти знаки выглядят мрачно и зловеще. Потому что, конечно же, так и есть. Ему нравится внимание.

В конце концов, я знаю, какой руке принадлежат эти татуировки. Руке власти, террора и силы. Интересно, что говорит обо мне тот факт, что первые мои мечты были о том, чтобы отрубить ему пальцы.

Лишить его гордости и радости. Один за другим.

Я снова вздыхаю и смотрю в окно, ныряя рукой в карман, чтобы схватить лежащий в нем листок бумаги, сжимая его все сильнее и сильнее.

Мы лавируем в потоке машин. Кажется, едем все быстрее и быстрее. Слишком быстро. Интересно, было бы лучше, если бы мы попали в аварию. Изменило бы это хоть что-то? Вряд ли.

Легенды не умирают.

И именно легендой и является моя семья.

Я знаю, кто мы. Я знаю нашу кровь. В мою голову это вдалбливали с рождения. Поэтому я также знаю, что мой отец никогда не сдастся. Не тогда, когда я единственный человек, который может дать ему то, что он хочет.

Факт, который он, я знаю, ненавидит, ведь мой отец ни терпелив, ни добр, и необходимость уступить хоть каплю контроля, положиться на кого-то другого, чтобы достичь своей цели — для него сущий ад.

Я улыбаюсь этой мысли. Может быть, я не единственная, кто в ярости от такого исхода. Может быть, это мой подарок на день рождения — то, что я ему нужна.

Я с позором принимаю его.

Я отодвигаю в сторону ярость от того, что он готов рискнуть моей жизнью ради того, чтобы вернуть то, что у нас отняли, то, что они у нас украли, и