Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен

Я замираю. Его тепло прижимается ко мне, чуждое и нежелательное. Будто на меня надели чужую кожу.

Одно похлопывание по спине. И он отстраняется, показывая ту самую белозубую улыбку, которая никогда не касается его глаз.

— Я постараюсь скучать по тебе, дочь.

Вот это уже больше похоже на проводы в колледж, которые я ожидала от отца Одина.

Без лишних слов он поворачивается и садится обратно в машину. Дверь закрывается с мягким щелчком, но он звучит как смертный приговор. Окончательный. Я чувствую, как он оседает в моей груди.

Роуэн вынимает остальные мои сумки и большой чемодан из багажника, даже не глядя на меня. На самом деле, не глядя ни на что.

Когда мы выходим на тротуар, окно опускается ровно настолько, чтобы отец мог сказать:

— Тик-так, Роуэн.

А затем стекло снова скользит вверх.

— Береги себя, — говорю я Роуэну, когда он ставит мой багаж на землю. Я не могу сдержать дрожь в голосе и чувство, что иду в пустую могилу, которую выкопал для меня отец. — Тут наши пути расходятся. Выживи. Не пиши мне.

Мне противно быть жестокой с ним, но легче разорвать все связи сейчас, пока я не оказалась втянута слишком глубоко. Я знаю себя. Я захочу утащить его с собой в пучину, и в момент слабости, величайшего греха этой семьи, попрошу его спасти меня.

А Роуэн спасет. Он всегда спасает. А потом заплатит за это, как и в прошлый раз. Когда у него отняли все.

Роуэн проводит пальцами по шрамам вдоль правой руки. И хотя он не отвечает, я вижу, чего ему стоит его молчание, по тому, как он сжимает челюсть. Я смотрю на его шрамы. Хотя я и не могу представить, через что он прошел, я понимаю достаточно, чтобы знать, что он отдал все и лишился самого ценного, что делало его им.

Это все, чем он был готов поделиться. Я знаю лишь, что чувство вины, которое он испытывает, должно быть огромным, раз он работает на моего отца, и не убил его во сне.

Сердце сжимается, когда Роуэн бледнеет, осознавая, что он натворил. Его светлые волосы колышутся на ветру, а глаза встречаются с моими. Он безупречно красив и является идеальным примером того, как выглядит настоящая самоотверженность. Он отдал себя нашей семье на всю жизнь, но до сих пор не рассказал мне, чем мой отец заслужил такую преданность.

Глаза мгновенно обжигают слезы.

Он всегда был моим якорем. А теперь… я вынуждена заставить его жить жизнью, в которой мы больше не можем полагаться друг на друга.

Его взгляд прикован к синей сумке, полной секретов моего отца. Я знаю, о чем он думает. Беги. Беги прочь. Но такого варианта нет. Мой отец, его… люди, они безжалостны. Беспощадны.

А еще есть моя мачеха.

Я боюсь, что отец сейчас потребует объяснений почему мы так долго, поэтому быстро хватаю сумку с тротуара и ручку чемодана. Я киваю Роуэну. Это все, что могу сделать.

— Было здорово.

Было грустно.

На самом деле, это был седьмой круг ада, и теперь я вхожу в другой круг без него рядом.

Его глаза такие большие, что кажется, будто они поглотят меня целиком.

— Ты ведь вернешься. Правда?

Впервые с того дня, как отец отвел меня в сторону пару недель назад, мне хочется плакать. Я чувствовала себя почти счастливой, готовясь поступить в Сиэтлский университет на факультет психологии. Впервые я позволила себе испытывать волнение по поводу нового начала, по поводу возможности стать по-настоящему свободной. От него, от жестоких занятий, боевых тренировок, бесконечных требований, а потом он заставил меня принять внезапное приглашение в Эндир.

Это меня сломало.

Сначала я думала, что последние два года пыток и тренировок, побоев за неудачу, еды за успех, были нужны, чтобы наказать меня за то, что меня отверг Эриксон. Что мое унижение потребовало искупления. Что даже проклятие Эфирного Зова было дано затем, чтобы отец больше никогда не испытывал позора от того, что кто-то отверг меня. Как же я ошибалась, во всем.

Но теперь эти мысли бесполезны. Я здесь, и у меня есть работа, которую нужно выполнить.

Я собираю остатки сил, чтобы говорить бодрым тоном и дарю Роуэну слабую улыбку.

— Конечно. Я бы никогда не бросила своего лучшего друга.

Роуэн не улыбается в ответ.

— Тогда увидимся на той стороне, да?

Я не дура, и он тоже.

Он знает о рисках и имеет шрамы, показывающие, что происходит, когда все идет не по плану.

Я с трудом выдавливаю из себя следующие слова.

— На той стороне. Я слышала, что там не так уж плохо.

Смерть, возможно, единственный выход для нас обоих.

Он сглатывает, а потом широко и убедительно улыбается.

— По крайней мере, там, наверняка, есть жирная картошка фри, от которой можно схватить инфаркт.

Боже, что бы я отдала, чтобы сидеть рядом с ним во время поездки сюда, слушать его сухие шутки и избавиться от всех своих страхов. Честно говоря, просто посидеть рядом с ним помогло бы мне почувствовать себя лучше.

— Я люблю картошку фри, — наконец говорю я.

— Я позабочусь, чтобы она была особенно хрустящей, когда мы снова увидимся.

Я разглаживаю невидимую складку на кашемировом свитере, отчаянно пытаясь растянуть этот момент до предела. Единственные слова, которые остались, — «удачи» и «не умирай», но удача никогда не была моей, а ранняя смерть — самый вероятный исход для нас обоих.

— Ты будешь скучать по мне, — наконец говорю я.

Роуэн поднимает руку, но тут же опускает, сжимая пальцы в кулак у своего бока, как будто он хочет коснуться моего лица, но знает, что не должен.

— Ты же знаешь, что буду, потому что я нетерпеливый.

— Разве мы не все такие? — дразню я.

Звучит гудок, от которого мы оба вздрагиваем. Тот факт, что мой отец потянулся вперед и сам нажал на сигнал означает, что он более чем раздражен.

Роуэн наклоняет голову.

— На той стороне, где нет войны. — Он поднимает руку к правой стороне лица, затем опускает ее по щеке, пока не касается груди, переворачивая ее в древнем жесте посвящения богам. — Нет войны с ними.

У меня пересыхает во рту, и я шепчу:

— Лишь жизнь для нас.

— Лишь жизнь, — шепчет он. — Удачной охоты, дочь…

Я качаю головой.

Мне не нужны его проклятия, брошенные