Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Аделин встала молча. Медленно потянулась к завязкам на корсете. Движения были точными, выверенными, почти театральными — как будто она не раздевалась, а отыгрывала роль женщины, уверенной в себе. Но внутри уже разрасталась обида — за холод в его голосе, за отсутствие взгляда, за то, что стала чем-то, к чему просто приходят.

Гидеон не дал ей закончить. Сделал один шаг — и сорвал корсет, будто та была всего лишь лентой. Бросил ее на кровать. Не с жестокостью, но с той властностью, которая не оставляет пространства ни для гордости, ни для равенства.

Аделин вскрикнула — не от боли, от унижения. Взгляд ее метнулся к нему, острый, полный укора. Но он не извинился. Не замер. Только смотрел. Сверху вниз. Как на нечто свое. Или как на нечто, от чего не может отказаться, но и не может принять до конца.

— Ты думала, я забуду, что ты сама согласилась? — спросил он спокойно. — Или что я отпущу?

Он снова сделал шаг вперед, и она — не от страха, а от вызова — расправила плечи, все еще лежа перед ним.

— Я помню, — ответила она. — Но ты ведь говорил, что брать не будешь. Только если я сама…

Ее сердце стучало слишком громко, чтобы не слышать.

Он был рядом — холодный, властный, близкий до боли, но не родной.

— Ты думаешь, я сейчас беру? — Он опустился к ней, опираясь рукой о кровать. Его лицо оказалось в опасной близости от ее. — Или ты просто не можешь решить, кто здесь управляет?

Аделин не отвела взгляда. Даже не дрогнула. Она лежала обнаженная, уязвимая, но ни на миг не чувствовала себя побежденной.

— Ты слишком привык к послушанию, — сказала она тихо, как удар лезвия. — Но я не из тех, кто кланяется. Даже если раздевается по приказу.

Гидеон замер.

Молчание растянулось между ними, будто лезвие — туго натянутое, тонкое, опасное. Он смотрел на нее долго, будто впервые.

— Ты отдала себя, — напомнил он, и в голосе его было не торжество, а глухой вызов. — Сама. Не на день. Не на ночь. На всю жизнь.

— Я не отдавалась., — перебила она. — Я предложила цену. А это не одно и то же.

В его взгляде мелькнуло что-то темное. Тонкая трещина. Он всегда был камнем — холодным, цельным. Сейчас этот камень впервые пошел по шву.

Он медленно отпрянул, выпрямился. Дал ей встать. Не помог. Но и не остановил.

— Тогда покажи, чего стоишь, — произнес он. — Или уходи.

Она поднялась. Обнаженная, с покрасневшими от грубого движения плечами. Не прикрылась. Не дрогнула.

— Я останусь, — сказала Аделин. — Но не как твоя кукла. И не как тень.

Он смотрел на нее, как на огонь, который сам зажег и теперь должен был либо укротить, либо сгореть в нем.

И в его взгляде — впервые — промелькнуло не превосходство, а уважение. Не уступка, но признание.

Он не сказал ни слова. Лишь шагнул ближе — и в следующую секунду повалил ее на кровать. Не грубо, но с той же неотвратимостью, с какой волна накрывает берег. И впервые за все это время он поцеловал ее — не в щеку, не в лоб, не в запястье, а в губы. Настоящий поцелуй. Глубокий, тягучий, жадный. Он будто отвоевывал ее дыхание, ломал молчание, разрывал границу, которую сам же выстраивал так долго.

Аделин не сопротивлялась.

Наоборот — ее тело отозвалось, словно только и ждало этого. Она ощущала его вес, его силу, власть, с которой он держал ее запястья, и впервые в этом не было страха. Только дрожь — от желания и осознания, что она выбрала это сама.

Она смотрела ему в глаза. И там был огонь — не ярость, не холод, а сосредоточенное, болезненное желание. Он хотел ее. И в этом желании не было игры. Лишь потребность, которую он больше не мог сдерживать.

Когда он вошел в нее, она зажмурилась — от острого ощущения близости, от переполненного тела. Не было боли. Не было стыда. Только отклик — ее дыхание, его движения, их общее пламя. Он не сдерживал себя. Не просил разрешения. Но и не отнимал права быть собой.

Она отдавала себя не из страха — из выбора. Из влечения. Из того неумолимого чувства, которое стало ее приговором еще в первую ночь.

Он двигался внутри нее уверенно, без спешки, но и без нежности, за которую не было необходимости прятаться. Его ритм был размеренным, как дыхание чего-то древнего и неизбежного, как зов, которому нельзя противиться. Он не сдерживал силу — и в этом было все: власть, страсть, ярость желания.

Аделин чувствовала его вес, давление его рук на своих бедрах, жар его тела, и в этой тяжести не было ни тени боли. Лишь отклик. Она впитывала каждое движение, словно тело само знало, как его принять. Как стать не пленницей, а частью силы, что на нее обрушилась. Не отдать себя — разделить себя.

Он держал ее крепко, склоняясь ближе, и когда его губы снова коснулись ее шеи, она выгнулась навстречу. В этот момент он прикусил кожу — не до крови, но ровно настолько, чтобы дыхание сорвалось с ее губ.

Она не просила быть нежным. И он не стал. Но в его жестах не было жестокости. Было что-то большее — как будто, наконец, он позволял себе почувствовать ее полностью. Не просто владеть, не просто брать, а позволить себе быть с ней в этот момент — без страха, без обмана, без маски бессмертного.

Он снова ускорился — сильнее, глубже. И когда она прошептала его имя, едва слышно, он закрыл глаза и прошептал в ответ:

— Аделин…

В этом слове было не желание. Не власть. Принадлежность.

И она почувствовала, как в нем что-то рушится. Что-то, что держалось веками.

Он пришел к пику первым. Опять. Резко. С толчком, от которого она выдохнула, как будто ее сжали изнутри. Он замер в ней, дыхание рвалось, губы прижались к ее ключице — почти беззвучно.

Но в этот раз он не ушел сразу. Остался. Тело его все еще касалось ее, тяжелое, теплое, родное — и что-то в этой тишине впервые стало по-настоящему общим.

После вспышки — тишина.

Она лежала, полуобняв простыню, кожа еще хранила следы его рук, его дыхания, его тяжести. Ни боли, ни страха — только странное, почти чужое ощущение впервые