Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Он задышал глубже, а затем — с трудом, сквозь сжатые зубы:

— Никогда. До тебя.

Аделин улыбнулась — не холодно, а с каким-то темным удовлетворением. Ее ладони скользнули ниже, на его бедра, пальцы сомкнулись, оставляя следы. И тогда, чуть не касаясь, она наклонилась и прошептала в самый корень его желания:

— Скажи еще раз. Признайся, что ты мой.

Он метнулся навстречу, но ремни не дали ни сантиметра. Взгляд его пылал — унижение, восторг, отчаяние.

— Я твой, — выдохнул он. — Всегда был. Всегда буду. Делай, что хочешь. Только… не останавливайся.

Ее ногти вонзились в его нежную кожу. Он застонал — не от боли, а от слишком долгого предвкушения, превращенного в пытку, растянувшегося в бесконечность.

— Нет, — сказала она ласково, почти с жалостью. — Я не собираюсь тебя щадить.

И тогда ее рот накрыл его член. Это стало последней каплей.

Он зарычал, срывая с себя кожаные путы — не из ярости, но из переполненного желания, которое больше не мог сдерживать. Металлические застежки разлетелись в стороны, и в следующую секунду Гидеон оказался над ней.

Аделин не испугалась — наоборот, выгнулась, словно подставляя себя, словно именно этого ждала от него все это время.

Он перевернул ее на живот, но не сорвал с нее полупрозначное платье — оставил тонкую ткань на ее теле, как символ той тонкой грани между дозволенным и запретным. Пальцы скользнули по ее спине, вниз, по бедрам, чуть приподняли подол, обнажая ее. Он видел ее дрожь, чувствовал ее нетерпение.

— Ты знала, что все закончится так, — прошептал он ей в ухо, дыхание обжигало.

— Я хотела этого, — прошептала она в ответ.

Он вошел в нее медленно, глубоко, чувствуя, как ее тело принимает его без остатка. Она застонала, уткнувшись лбом в подушку, пальцы судорожно сжимали простыню. Его ладони обхватили ее бедра, притягивая ближе, как будто он боялся потерять с ней контакт хоть на миг.

— Ты не представляешь, как долго я ждал этого, — голос дрожал. — Не просто тела. А вот этого — когда ты станешь моей. Совсем.

— А если я уже? — ее голос был едва слышным, но в нем — огонь. — Возьми все. Без остатка.

Он двигался в ней с силой, но не жестоко — как кто-то, кто слишком долго терпел и наконец позволил себе быть настоящим. Их дыхание сливалось в едином ритме, их стоны смешивались, и каждый толчок отзывался внутри нее волной удовольствия, разогнанного до предела.

Он склонился над ней, целуя ее шею, плечи, чувствуя, как ее тело дрожит, принимает, зовет. Аделин обернулась, чтобы поймать его взгляд — в нем было все: желание, боль, любовь, страх потерять.

— Ты моя, — выдохнул он, прижимая ее к себе. — До последней капли. До последнего вздоха.

И она ответила только одним движением — подалась ему навстречу, полностью, без остатка, будто отдавая не только тело, но и душу.

Двенадцатая глава

Вечерняя тишина замка была нарушена только звуком шагов, и вот она сидела за длинным столом, по обе стороны которого мелькали слуги, почти не обратившие внимания на ее присутствие. Весь этот роскошный антураж — золотая посуда, бархатные ткани и тяжелые свечи, освещающие темные уголки — не приносил радости. Она ощущала, как холодный взгляд Гидеона, хотя его рядом не было, все равно окружает каждый предмет в комнате. И тем более — людей.

Завтрак был для нее всего лишь мимолетным воспоминанием, не оставившим никакого следа в душе. Но ужин… Ужин был особенным. Пища, казавшаяся столь притягательной для обычных людей, ее больше не волновала. Странное чувство отвращения к этому «человеческому» едва ли не сочиняло кости ее собственного тела.

Слуги наполнили ее тарелку и исчезли, не задавая лишних вопросов. Все шло по тому же сценарию — их лица почти не выражали эмоций, и их действия казались механическими, будто они не просто подчиняются, но и не живут здесь по-настоящему.

Она поднимала глаза, и тогда тень на краю комнаты заставила ее сердце замереть. Тот, кого она ожидала — Гидеон. Он появился неожиданно, словно его присутствие всегда было частью этой комнаты. Он стоял в дверях, его глаза сверкают в полумраке, как два фара, скрывающие под собой неведомую тайну. Взгляд, который, казалось, пронизывает ее насквозь, но при этом никто другой не замечает его, не ощущает этого давления.

Ее рука замерла на краю серебряной вилки, которую она, видимо, даже не заметила, как взяла. И вот, не зная точно, что происходит, она спросила:

— Ты решил, что тебе нужно принимать участие в ужине?

Он лишь медленно шагнул вперед, его фигура, как тень, плавно растворялась в сумраке зала. Когда его лицо оказалось перед ней, тени, казалось, исчезли, но в его взгляде все оставалось таким же мистическим.

— Не совсем, — его голос был тихим, но звучал в пустой столовой, словно каждый звук отдавался в ее голове. — Я просто не мог оставить тебя одну, Аделин. После всего…

Между их словами возникла тишина. Слуги не осмеливались подойти. В этот момент все вокруг казалось застывшим, словно замок и весь его мир замерли в ожидании.

— Я думала, что все эти люди — это только для тебя, — Ее взгляд остался на его лице, чувствуя, как воздух стал плотным, почти невидимым. — Что мне никогда не увидеть всего.

Он улыбнулся едва заметно, а его пальцы скользнули по краю стола, как будто он мог почувствовать саму структуру этого мира.

— Замок… он не только мой. Но ты должна привыкнуть к правилам этого места, Аделин.

Тихо, почти неслышно, он приблизился. Рука с серебряной ложкой отложена, и вот она — сама суть этого мира — здесь, рядом с ним.

Гидеон стоял рядом, не двигаясь, его взгляд фиксирован на Аделин, когда она брала первую ложку. Пища, представленная на столе, была не просто роскошной — это было искусство. Легкие паровые пироги, их корочка золотисто-коричневая, а внутри скрывались начинки с ароматами пряных трав и сладких фруктов. Блюдо из жареной утки, чей блеск и золотистый оттенок только усиливался при свете свечей. На дальнем конце стола — огромный кувшин с вином, румяное и почти пурпурное, почти зовущий своим цветом. Все это было нарезано, подано, но Аделин не могла избавиться от ощущения, что вся эта пища — только часть игры.

Она брала по чуть-чуть, аккуратно, как будто подбираясь к каждому блюду с осторожностью, которая вскоре стала привычной. Резкие контрасты