Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Он двигался с невероятной грацией, как будто его действия были частью какого-то танца, где каждая деталь имеет значение. Его губы почти нежно коснулись кожи девушки. Аделин не могла понять, что в этой картине было более странным — сама сцена или ее собственные ощущения. Она ожидала увидеть страдание на лице этой женщины, ожидала, что ее тело будет сотрясаться от боли, но вместо этого, девушка казалась почти расслабленной. Ее дыхание становилось ровным, и Аделин с удивлением заметила, как девушка слегка закрывает глаза, будто наслаждаясь процессом.

Это не было похоже на насилие, на то, что она привыкла ожидать от таких встреч. Наоборот, девушка казалась поглощенной чем-то другим, каким-то глубоким чувством, которое явно не было страхом. Аделин почувствовала, как ее собственная кровь замерла, и ее разум пытался разобраться, что происходит.

Это было странно. Совсем не так, как она себе представляла.

А вот Гидеон… Он продолжал действовать с невероятной аккуратностью, словно не пьет кровь, а занимается чем-то гораздо более интимным. Его движения были изысканными, почти медитативными. Он был настоящим мастером в этом. Каждое его прикосновение, каждое движение — оно не несло в себе ни насилия, ни торопливости. Он был занят чем-то гораздо более тонким, чем она могла бы себе представить.

Аделин чувствовала, как с каждым мгновением ее взгляд становился все более пристальным, а мысли — все более смутными. Ее внутреннее недоумение сменилось чем-то другим, более болезненным и захватывающим.

Она пыталась понять, что делает с ней этот мир, но каждый новый жест Гидеона вызывал у нее все больше вопросов.

Когда Гидеон закончил, он отстранился, откинувшись в кресле. Девушка, словно по наитию, поняла, что ее время прошло. Без единого слова она встала перед ним, ее руки стремительно опустились к пуговицам платья. С грацией, почти беззвучно, она начала раздевааться, не отрывая взгляда от его лица. В ее движениях было что-то одновременно покорное и уверенное. Она не ожидала ни вопросов, ни отказов — все было заранее решено в этом мире, в этой комнате, в этом моменте.

Аделин застыла, ее взгляд зацепился за эту картину, и она не могла отвести глаз. Она не могла понять, что именно чувствует эта девушка. Она не могла уловить, что прячется за ее пустым выражением лица, за ее покорным, но странно уверенным поведением.

Когда девушка стояла перед Гидеоном, полностью обнаженная, ее тело идеально пропорционально, словно изваяние. Она предложила себя, как будто это было самой естественной частью ее существования, как будто это был ее долг. Но Гидеон, не двигаясь, просто тихо отозвался, едва заметно покачав головой в знак отказа.

«Не сегодня,» — сказал он, и его голос был такой же спокойный и холодный, как и всегда.

Девушка, не выражая никаких эмоций, лишь кивнула и начала аккуратно одеваться. В ее движениях не было ни гнева, ни обиды — она была просто покорна, как если бы это было ее ролью в этом театре. Словно отказ был частью ее рутины, частью ее предназначения.

Аделин наблюдала за этой сценой с завороженным взглядом, в ее груди забилось что-то тяжелое и странное. Она пыталась понять, почему этот отказ не вызвал у девушки ни раздражения, ни даже чувства унижения. Напротив, она продолжала действовать с той же легкостью, словно что-то в этом мире было гораздо важнее всего, что происходило вокруг.

Гидеон не обратил внимания на нее, продолжая наблюдать, как слуга одевается. Он был занят чем-то другим, возможно, своими мыслями, которые не касались уже этой девушки. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, и Аделин чувствовала, как его присутствие стало для нее почти невыносимо тяжелым.

Но что было тяжелым — то, что скрывалось в ее собственной душе, те мысли и вопросы, которые она не могла осознать, не могла найти ответы.

Как только девушка, покорно одевшись, вернулась на свое место, в комнате снова воцарилась привычная тишина. Слуги вернулись к своим обязанностям, словно ничего не происходило. Окружающая атмосфера замка, его величественная пустота и бесстрастная работа слуг, словно вырезанная из времени, вновь заполнили пространство. Аделин продолжала наблюдать за этим, но теперь ее взгляд был сосредоточен на каждом из них.

Ее глаза, прежде с любопытством бегавшие по великолепным яствам и роскошным манжетам, теперь скользили по лицам слуг. На первый взгляд, все выглядело безупречно — одежда идеально накрахмалена, глаза, несмотря на утомленность, сохранили четкость, но в этих глазах Аделин теперь видела не просто обслуживающих ее людей, а тени, застывшие в этом цикличном мире, где их место не меняется.

Слуга с подносом в руках медленно подошел, его лицо было ровным, почти бесстрастным. Но когда Аделин заметила, как его пальцы слегка дрожат, она поняла: каждый из них несет свою тайну, свою боль. Она снова взглянула на другого слугу — на женщину, стоявшую в углу с опущенной головой. Молча, как и все, она подавала блюда, не встречаясь с глазами гостей. Но Аделин почувствовала, что она в какой-то момент опустила взгляд не от страха, а от бессилия. У женщины было какое-то чуждое ощущение — словно ее душа уже ушла, оставив только пустое тело, которое выполняет команду.

Аделин не могла не задаться вопросом: если ее судьба приведет ее к такому же существованию, будет ли она тоже частью этого мира — поглощенной, угнетенной, бесконечно повторяющей свои действия, но уже не живущей? Ее взгляд вернулся к Гидеону. Он, казалось, внимательно следил за ее мыслями, за каждым движением. Он знал, что она видит больше, чем просто ряд слуг, он знал, как легко можно попасть в эту сеть.

И в то же время, она поняла, что эти слуги — не просто жертвы. Они стали частью этого мира, частью чего-то гораздо большего, чем просто существование в четырех стенах. Это было не спасение, а одержимость. В этот момент Аделин почувствовала, как что-то внутри нее сжалось, как будто тень замка коснулась ее собственной души. Что если ее будущее было предначертано в этих стенах?

Слуга, который подошел к ней с чашей, взглянул на нее, и Аделин снова поймала в его взгляде ту же боль, что и у остальных. Она понимала, что эти люди, несмотря на свою безмолвную покорность, стали частью того, что она могла бы назвать проклятием. И даже если ей удастся избежать этой участи, насколько она сама была свободна, если в ее мире такие вещи были