Проданная генералу. Второй шанс для дракона - Сима Гольдман

— О, Элен, как мило, что ты так заботишься о чужих правах. Особенно учитывая, что сама ты…

Она осеклась, заметив, как напрягся Эйнар.

Ламари, воспользовавшись паузой, торопливо затараторила.

— Я уверена, что видела вас в особняке. Кажется, вы мыли полы.

О, шпилька засчитана.

Аэрону, кажется, надоело это представление, и как только вошел лакей для смены блюд, то сразу же отправил Матью с ним прогуляться по замку. Это было лучшим выходом в данной ситуации.

Лакей с мальчиком исчезли за дверью, и атмосфера в столовой мгновенно накалилась до предела.

Аэрон откинулся на стуле, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и немигающий, по‑прежнему был прикован к Ламари.

— Ты потрясающе наблюдательна, — повторил он медленно, растягивая слова. — Так что ты тут забыла?

Ламари побледнела, её пальцы судорожно сжали салфетку. Она открыла рот, но не издала ни звука.

Леди Колум резко поставила бокал на стол.

— Довольно игр.

Эйнар усмехнулся.

— О, мама, но ведь именно ты всегда так заботилась о репутации семьи. Что ж, давай побеседуем. Прошу, — он указал на дверь и подал мне руку. — Ступай в кабинет. У нас планируется долгий разговор, который касается только нашей семьи.

50

Мы втроем поднялись из-за стола — я, Эйнар и леди Колум.

Аэрон остался в столовой, бросив нам вслед лишь короткий, многозначительный взгляд. Ламари так и осталась сидеть, бледная и растерянная.

Эйнар шёл впереди.

Леди Колум шла сразу за ним с видом оскорбленной невинности.

Мы вошли в кабинет. Тут царил полумрак, но я решила раздвинуть тяжелые шторы и открыть окно, чтобы впустить хотя бы капельку света и свежего воздуха.

Эйнар, не говоря ни слова, отодвинул для меня кресло у стола. Я молча опустилась в него и стала ждать его торжественной речи.

Да, я жаждала справедливости. Была оскорблена и обижена до глубины души и нежно лелеяла собственную слабость. Хотела быть сильной, но была надломлена.

Леди Колум села на софу напротив, скрестив руки на груди. Её лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как ее губы тронула едва заметная усмешка.

— Ну что ж, — начала она, стараясь сохранить тон светской беседы, — раз уж мы здесь, может, объяснишь, сын, к чему весь этот спектакль?

Эйнар медленно провёл ладонью по поверхности стола, а потом выпустил драконьи когти и царапнул полированную поверхность.

— Спектакль? — его голос звучал обманчиво мягко. — Нет, мама. Это не спектакль. Твой сын вернулся домой с законной супругой после длительного путешествия и волшебного приключения.

Стружка лака слетела с полоски дерева столешницы.

Он перевёл взгляд на меня.

— Элен, — обратился он ко мне, — так как, говоришь, ты оказалась на островах?

Я не хотела пересказывать всю историю, но начала с самого ее начала.

— Моя свекровь, твоя мать, продала меня наёмнику, планируя сдать в один из борделей.

Леди Колум фыркнула.

— Она бредит, дорогой!

Эйнар откинулся на спинку кресла, его пальцы сплелись в замок.

— Я тоже сначала решил, что у нее горячка, но потом постепенно начал осознавать, как «хорошо» ты ее приняла и как отчаянно просила меня найти пару по статусу. И тебе было плевать, что я с первого взгляда понял, что не могу ее отпустить… Мама, — он шумно выдохнул и потёр виски, прикрыв глаза, — ты заставляешь меня выбирать между двумя женщинами, которых я безгранично люблю, и не оставляешь мне выбора.

Леди Колум побледнела, но тут же взяла себя в руки.

— Ты обвиняешь меня без доказательств. Это смешно.

— Смешно? — Эйнар усмехнулся. — Покажи мне мое письмо, в котором я просил избавиться от Элен.

Лицо леди Колум исказилось на мгновение. Казалось, что ее маска треснула, обнажив истинное лицо. Всего на миг. Но она тут же выпрямилась, вздёрнув подбородок.

— Нет проблем, дорогой. Всё ради твоего спокойствия, — проговорила она, поднимаясь, будто бы до нас снизошла сама императрица.

Леди Колум грациозно поднялась и направилась к массивному секретеру у стены.

Пальцы, унизанные кольцами, скользнули по резным ручкам, отыскивая нужный ящик.

Я следила за каждым её движением, чувствуя подвох. Внутри нарастало напряжение, словно пружина, готовая распрямиться.

Эйнар не сводил с матери пристального взгляда. Его когти всё ещё слегка выступали из пальцев, оставляя едва заметные царапины на столешнице.

— Вот, — леди Колум извлекла из ящика сложенный вчетверо лист бумаги, запечатанный некогда именной печатью сына. — Твоё собственное письмо, написанное полгода назад. Прочти и убедись.

Эйнар медленно взял конверт, повертел его в руках. Печать действительно была его — фамильный дракон, обвивающий меч.

Он нахмурился.

Но все же развернул лист. Пробежал глазами по строкам и брезгливо скривил губы. Его лицо исказилось от ярости.

— Это подделка, — произнёс он тихо, но в его голосе звенела сталь. — Почерк похож, но не мой.

Леди Колум замерла. На мгновение маска безупречного самообладания дала трещину. В её глазах вспыхнул настоящий страх. Но она тут же взяла себя в руки.

— Ты несёшь бред. Это твоё письмо. Ты сам его написал.

— Нет, — Эйнар резко поднялся, и кресло с грохотом опрокинулось назад. — Это твоя работа. Твоя ложь. Твоя попытка разрушить то единственное, что у меня есть.

Он шагнул к матери. Мне отчего-то стало ее даже немного жаль.

— Эйнар, — я попыталась вставить свои пять копеек, но была остановлена одним взглядом.

— Ты забыла, кто я, — его голос опустился до рыка. — Ты сейчас отправишься к себе в спальню, а утром я решу твою судьбу.

Леди Колум попятилась назад, но уперлась спиной в стену.

Я тихо встала, подошла к Эйнару и положила ладонь на его плечо.

Его мышцы были напряжены, как стальные канаты, но от моего прикосновения он слегка вздрогнул, словно совсем не ожидал.

За последние полгода я впервые сама не для дела прикоснулась к нему. Не для того, чтобы разыгрывать из себя любящую жену, а чтобы просто по-человечески поддержать.

Вот вроде бы свершилась моя месть, но радости от унижения свекрови я не испытала. Внутри все так же горел огонь обиды, но уже не так яростно.

Эйнар посмотрел на меня. Он медленно выдохнул, и когти втянулись обратно в пальцы.

— Мама, — его голос снова стал почти обычным, но в нём звучала непоколебимая решимость, — Ты больше не будешь вмешиваться