Среди чудовищ - Джулия Рут

Черноволосая девочка идет по глубокому снегу, не оставляя на нем следов.

— Погоди!..

Не слыша меня, Тамаркун уходит все дальше, все меньше и меньше становится едва различимый силуэт. Ну нет… только не снова… Кубарем скатываюсь по лестнице вниз, с наскока обуваюсь — и падаю в мороз, и скорей-скорей-скорей по пятам за фигуркой, тающей в морозной синеве. Она то пропадает, то показывается рядом, оборачивается на меня с улыбкой, машет рукой — и исчезает снова.

— Постой! Пожалуйста!..

Тонет в снегу крик, я тону вслед за ним, проваливаясь в него по колено. Обернувшись в последний раз, Тамаркун исчезает среди деревьев, и я остаюсь совершенно одна в незнакомой мне части поселения. Вокруг тишина, вокруг ни одной живой души — ни явно, ни в тени. Что это было? Может, я уже повредилась умом от тоски?..

— Лестея?

На узенькой тропке за мной стоит Мейлс — в равнодушно наброшенном на плечи покрывале. Распущенные волосы слиплись у висков, платье все в заломах — она явно не спала уже несколько дней.

— Что ты тут делаешь? — звучит её обсцветившийся голос. — Юллан знает, где ты?

— А… — лихорадочно пытаюсь сообразить и выпаливаю какую-то ерунду: — Я просто… ну… гуляла?..

Ей неинтересно меня слушать — если она действительно слушает, действительно слышит. Мазнув ничего не выражающим взглядом, она роняет сухое:

— Холодно. Возвращайся домой.

Она разворачивается, а я вместо того, чтобы послушно выгребаться из сугроба и идти обратно, протягиваю руку и хватаю её за рукав. Брошенный на мою руку взгляд кажется проглоченным чернотой.

-...Ты заблудилась?

— Нет, я… я просто подумала… может, мне побыть с тобой?.. пока Юллан отдыхает…

Она долго молчит, и я уже жалею о сказанном, когда женщина наконец медленно опускает голову.

— Ладно. Погреешься и иди к себе.

До дома Мейлс и правда рукой подать — не знаю, как сама не заметила его за деревьями. Переступаю порог я с нарастающим трепетом и неловкостью — зачем вообще пошла за ней? Как будто я могу ей чем-то помочь, как будто ей хоть что-то может сейчас помочь. Движется Мейлс механически, скованные движения все тело делают кукольным, смотреть на нее — словно на кусок стекла, застрявший в ране, больно, очень больно… Больно смотреть и вокруг; я не хочу замечать, но все равно замечаю три одинаковые кружки в рядочек на крючках, мужскую рубашку с незаконченной вышивкой, ветки рябины с ягодами в маленькой вазе на подоконнике и гончарный круг с остатками глины, где ее вылепили. Все в доме покрыто саваном безмолвия, все в нем пропитано следами уже навсегда утраченной жизни.

Я присаживаюсь на край скамьи и неловко выталкиваю благодарность, когда женщина ставит передо мной кружку. Чай в ней холодный и очень горький, и впору решить, что мне совсем тут не рады — но она сама пьет такой же, не меняясь в лице. Я совершенно не знаю, о чем говорить, с каждой секундой идея зайти к Мейлс кажется все хуже, когда она вдруг поднимает на меня глаза и медленно произносит:

— Это был Кьелл, да?

От неожиданности я чуть не подпрыгиваю, но быстро понимаю, что она имела в виду.

— Да… да, он.

— Поздравляю.

— С… спасибо.

Покачивая кружку в руках, Мейлс усмехается, и у меня опадает что-то внутри от этой улыбки.

— Мы с Мором… тоже были едины. Но боги не благословили нас ребенком. Теперь у меня только память о нем и останется…

— Мне жаль…

— Девочка, — смотрит она на меня пристально, не моргая. — Что ты знаешь о жалости?

Обрушенное внутри замыкается, снова становится целым. О жалости, быть может, и не знаю, но…

— …я знаю о боли.

Опустившись на предплечья, она не сводит с меня глаз, в них спиралью закручивается нарастающее отчаяние — на грани безумия.

— Действительно знаешь. Поэтому тебя и коснулось божество — его притягивают такие, как ты.

Отчего-то я совсем не удивлена тому, что слышу это именно от неё.

— Наверное… тебе виднее.

— На что это похоже? Когда встречаешь оленьего бога?

Я поднимаю глаза к потолку, подбирая слова, и все они кажутся неправильными.

— Это… как будто падаешь в бездонный колодец. Как будто тебя поглощает что-то огромное, и ты становишься всем и сразу ничем одновременно. Это… страшное чувство.

Она кивает так, словно действительно понимает.

— Меня только один раз немного коснулось, — тихо говорит Мейлс. — Мы с Мором… ходили на капище просить благословения. Говорят, там всех касается, кто бы ни пришел… о чем бы ни просил.

Снова я слышу про капище — кажется, уже в третий раз? — и безумная мысль рождается в тумане отравленного сознания. Если олений бог не услышал меня здесь… то может…

— Оно у реки, да? Это очень далеко отсюда?

— Очень. Сама по снегу не доберешься.

— А если…

— Нет, Лестея.

— Но…

— Даже не проси. Юллан меня убьет.

— Да что ты…

— Я не шучу. Только безумец на такое согласится.

Я со вздохом отпускаю оперившуюся было надежу. Не будь так холодно, туда и не нужно было бы идти…

— Даже не думай. Представь, что будет с твоими, если ты попадешь в беду? Ты ведь не глупая девочка.

Растирая ладони, я срываю заусенец — кровит и печет палец. Мейлс права, во всем права, даже возразить ей нечего… вот только…

Вот только что будет со мной, если кто-то из них попадет в беду?..

5-6

Я возвращаюсь домой, когда солнце уже скатилось за верхушки деревьев, и воздух наполнился синевой и звоном. Обломок полумесяца медленно проступает из чернила небес, подтягивая к себе островки из разбросанных звезд. Влажность дыхания касается лица и сменяется иглами мороза, что с каждым вдохом уходят все глубже и глубже под кожу. По пути я заглядываю к Юллан — она все так же спит, свернувшись клубком на кровати. Подумываю и сама лечь рядом, подремать, когда вспыхивает на грани ощутимого прекрасно знакомое чувство. Я выскакиваю на крыльцо, вглядываюсь в синеющий полумрак до вспышек перед глазами и спустя несколько минут вижу, как из леса показывается Кьелл в образе огромного волка — а на спине его неподвижно лежит Бьорн.

Окатывает с ног до головы, я перестаю чувствовать собственное тело — как будто сама сбросила облик и осталась тенью. Что с ним? Он ранен? Он жив хотя бы?.. О боги милые, что с ним?.. утратившие чувствительность ноги