Наследница замка Ла Фер - Юстина Южная
Анри и Манон свалились одновременно.
Долгий день и долгую ночь юноша провел в горячечном бреду, с такими же симптомами рядом с ним лежали двое из трех его старших братьев. Их мать продержалась на ногах сутки, однако когда настало утро следующего дня, все ее сыновья были живы. Их перестало трясти и заливать горячим потом, глаза прояснились, а голову прекратило сдавливать невидимым раскаленным обручем.
Все они были еще очень слабы, но, едва придя в себя, Анри тут же спросил у матушки, как себя чувствует Манон?
— Отдохни, сынок, — тихо сказала мать, отводя взгляд в сторону. — Я сменю простыни, а ты поспи наконец, теперь уже можно. Ты еще так слаб.
— Я должен знать, что с мадемуазель Манон, — еле ворочая языком, проговорил юноша.
— С ней… Я пока не знаю, что с ней, я ведь не отходила от вас с Готье и Патриком. Отдохни, полежи, а я пошлю кого-нибудь к соседям.
Слабость действительно была ужасной, при попытке приподняться мир начинал кружиться, а стены плясать, но Анри ощущал в голосе матери какую-то недосказанность, поэтому не мог просто взять и послушаться ее. Он чуть приподнялся на локте и заглянул в ее уставшие, покрасневшие от недосыпа глаза.
— Мама?..
Женщина прикрыла веки, потерла их ладонями, а затем глубоко вздохнула.
— Полчаса назад здесь был слуга из их дома. Он передал весть, — произнесла она вымученным бесцветным тоном. — Мадемуазель Манон… Господь призвал ее к себе…
В комнате застыло вязкое молчание.
…Когда мать наконец ушла, Анри сполз с кровати, кое-как обтерся льняным полотном, оделся и, шатаясь, словно пьяный, вывалился на улицу. Он почти ничего не видел, шел буквально на ощупь и добрался до дома Манон каким-то чудом.
Он не верил.
Не верил словам матери. Не верил встретившему его в доме возлюбленной всеобщему плачу. Не верил, когда всхлипывающая старенькая служанка проводила его на второй этаж в комнату «юной мадемуазель», где у постели девушки сидел совершенно седой мужчина, в котором юноша с трудом признал ее отца. Он не верил даже тогда, когда опустился у кровати на колени и дотронулся до мраморно-ледяной ладони Манон.
И стоя у ее могилы, он по-прежнему не мог поверить в случившееся.
Но ему пришлось.
Живой, теплой, милой, любимой девушки больше не было на этом свете.
Как и многих других его знакомых в Лодеве. Его друзей.
Как и маленького брата Шарля. Семья потеряла его одиннадцать лет назад, но теперь та давняя беда дополнилась еще большим злосчастьем.
А когда прошла самая первая, самая острая боль, Анри вдруг ощутил дикий гнев на все эти болезни, отнимающие у него родных и любимых людей.
Что, что можно сделать, чтобы близкие перестали уходить так рано? Да, пусть это Божья воля, но Анри видел, какими беспомощными оказывались врачи перед любой хворью, чуть тяжелее насморка. Неужели Бог хочет, чтобы люди были уподоблены мухам и умирали с такой же легкостью? Нет, в это невозможно поверить! А вот в некомпетентность этих важных мэтров, которые делают вид, что знают все на свете, а чуть что, тут же поднимают кверху руки, верится уже гораздо легче.
«Не хочу, чтобы кто-то еще умер, — сказал себе Анри. — Не хочу этого отвратительного бессилия. Не хочу пренебрежения самыми удивительными созданиями Божьими. И попытаюсь сделать хоть что-нибудь, чтобы это изменить».
Спустя полгода медицинский факультет университета в Монпелье принял в свои ряды одного бледного, строгого, но решительно настроенного юношу.
[1] Это реальная болезнь 15-16 веков, получившая название «английский пот». До сих пор ученые не могут установить, что за патоген ее вызывал, но склоняются к версии хантавируса.
21.2
— В Монпелье было и неплохое преподавание, и практика, но мне всего этого оказалось мало, поэтому я поехал в Париж, чтобы продолжить свое обучение там, — продолжил рассказ Анри. — Однако выяснилось, что столица не так уж много может мне предложить. Удивительно, но в парижском университете во многом полагались на устаревшее учение Галена, который никогда не видел человека изнутри, основывая свои труды лишь на исследовании животных, тогда как в Монпелье вовсю уже пользовались «Анатомическими тетрадями» итальянца да Винчи.
Я понимающе кивнула. В Средние века врачи не могли даже помыслить о том, чтобы изучать тело человека — священный сосуд, созданный Богом, — путем вскрытия. Анатомия долгое время пребывала в зачаточном состоянии, и только с началом эпохи Возрождения церковь сделала небольшие послабления в этом смысле. Как раз сейчас, в 16 веке, анатомия начала формироваться как полноценная наука, а в медицине возник позыв к гораздо более глубокому, чем раньше, познанию процессов, происходящих в человеческом теле.
— Потом наш король ввязался в войну в Италии, и ему потребовались не только воины, но и доктора, которые могли бы помогать солдатам и офицерам, раненным в ходе сражений. Я решил, что для меня это огромный шанс. Во-первых, врачевание на поле боя — это невероятная практика, столь мне необходимая; во-вторых, возможность отличиться и продвинуться по службе, а в-третьих… — Шевалье немного замялся, но все же негромко сказал: — …вы не поверите, но я правда хотел спасать жизни людей. А там, на войне, где постоянно требовалась моя помощь как доктора, я действительно чувствовал себя нужным.
— Отчего же не поверю? — удивилась я. — Вы и сейчас полны того же самого желания. Я поняла это сразу, в день нашего знакомства, когда вы, не раздумывая, кинулись за мной в озеро, а затем так тщательно и бережно подошли к моему лечению. Ну а уж когда увидела ваш стето… «прослушиватель», то убедилась в этом окончательно. Вы делаете все, чтобы помочь людям, ищете новые способы и методы, не пренебрегаете постоянной учебой, лишь бы принести врачебную пользу всем, с кем сталкиваетесь.
Анри смутился. Это было заметно по возникшему на его щеках легкому румянцу и чуть сконфуженному взгляду.
— По крайней мере, я стремлюсь к этому, мадемуазель Лаура, — произнес он. — В общем, та военная кампания, длившаяся четыре года, помогла мне в моем становлении едва ли не больше, чем все университетское обучение. Именно там я понял многие вещи, которые остались бы для меня сокрытыми, задержись я в Париже. Столько разных случаев, столько неожиданных моментов… Я ведь
