Наследница замка Ла Фер - Юстина Южная
И хоть шевалье устал в дороге, он тем не менее привел себя в порядок, переоделся и, как только был готов, пришел в сеньориальный зал.
— Слышал, ваш сидр произвел фурор в Блуа. Мои поздравления, мадемуазель, — произнес Анри, и в его голосе явственно проскользнула нотка гордости за меня.
Это было так приятно — понимать, что твои труды не высмеяны, не принижены, а оценены по достоинству. А еще это значило, что слухи пошли в народ, и теперь о моем яблочном вине узнают все присутствующие на балу. Я благодарно кивнула доктору:
— Спасибо. Это были удивительные лето и осень, я многому научилась и многое преодолела…
— Расскажете? — спросил Анри. — Мне, правда, очень интересно. Вы взялись за необычное дело и, как я могу судить, преуспели в нем. Я уверен, что это потрясающе увлекательно.
И я принялась рассказывать. Обо всем. Как нашла помощников в деревне и деньги на сидродельню, как выручила нас с Каролиной тетушка Флоранс, как кюре освящал нашу давильню и начало процесса, какие возникали сложности и как мы все перепугались, когда лопнула целая бочка с сидром. А потом — как снимали первую пробу и как проводили дегустацию в покоях герцога де Монморанси.
Доктор слушал внимательно и реагировал очень живо. Особенно его заинтересовал эпизод с бочкой, и он спросил, есть ли у меня какие-то подозрения, кто это мог сделать? Я ответила честно, что виновников мы нашли, но говорить о них я не могу, так как с ситуацией мы разобрались на условиях сохранения тайны. Шевалье отнесся к этому с пониманием, и мы продолжили разговор о более приятных вещах.
— Вы меня совершенно заинтриговали этим вашим невероятным сидром, — сказал наконец Анри. — Уже не терпится попробовать. Как только оформите патент и начнете делать поставки, не забудьте включить в список и меня.
— Зачем ждать так долго? Если будете в наших краях, заезжайте в гости, мы с сестрой будем рады видеть вас и, конечно, угостим нашим яблочным вином.
— Служба у герцога не всегда позволяет мне свободные разъезды, но я благодарен за приглашение.
Мы прошлись еще немного по галерее, а затем свернули в распахнутые двери одной из комнат, здесь находилось несколько придворных и парочка слуг, однако в целом людей топталось мало, и главное, можно было продолжить беседу, присев на диван. Чем мы и воспользовались.
— Шевалье, тот ваш летний визит в замок Ла Фер был довольно короток, а мне хотелось узнать о вас немного побольше. С вашего позволения…
Доктор едва заметно улыбнулся.
— Что же вас во мне заинтересовало? Можете свободно спрашивать. В моей жизни, насколько мне самому известно, нет каких-то мрачных тайн, которые я вынужден был бы скрывать от вас.
Я немного поколебалась, но затем все же спросила:
— Скажите, а как так вышло, что вы избрали врачебное поприще? И как стали личным доктором его светлости? Мне кажется, за этим стоит какая-то история. Ведь просто так дворяне на такое идут редко, если вообще идут.
Шевалье де Ревиль помолчал немного, переведя взгляд на стену, а затем вновь повернулся ко мне.
— Вы правы, мадемуазель Лаура. За этим действительно стоит одна история. Но в ней нет ничего недостойного. Пожалуй, только печальное…
Глава 21.1
Впервые Анри де Ревиль столкнулся со смертью, когда ему было шесть. Он стоял возле люльки, в которой надсадно хрипел и кашлял его малютка брат нескольких месяцев от роду, и неловко пытался накрыть малыша шерстяным одеяльцем. Еще вчера братик с ревом сбрасывал это одеяло со своего пылающего жаром тельца, отчаянно суча крохотными ножками и ручками, сегодня у него уже не было на это сил. Он больше не открывал глаз, дышал со страшными сипами, а его губы постепенно приобретали странный синий оттенок.
Мать, с расширенными от ужаса глазами, цеплялась за рукав солидного мужчины в длинной мантии, спрашивая:
— Мэтр, но неужели совсем нет надежды?
— Вам стоит позвать священника, — мягко ответствовал мужчина. — Теперь все в руках Божиих.
Анри не понимал, что происходит. Ну да, у людей иногда бывает горячка, ей в свое время переболел и отец, и его старшие братья, да и он сам. Но спустя пару-тройку дней жар спадал и все выздоравливали. Почему же маленький Шарль никак не может прийти в себя?..
Священник появился в доме спустя пару часов.
А на следующий день Анри снова превратился в самого младшего брата в семье де Ревиль…
…Шло время, детские воспоминания о той трагедии, казалось, давно рассеялись. Однако это было не так. Они вернулись, стоило только подросшему Анри столкнуться с похожей ситуацией вновь.
Прелестная Манон, девушка во всем расцвете своей юности, золотоволосая и голубоглазая, с нежнейшим румянцем на белой коже, ласковая и добрая, смешливая и жизнерадостная — ей было шестнадцать, когда ее отец, безземельный дворянин, переехал вместе с ней в Лодев и повел дочь знакомиться со всеми благонравными соседями, проживающими поблизости.
Увидев ее, семнадцатилетний Анри потерял покой и сон. Его первая любовь к Манон была столь же чиста, сколь и сильна, а сам он, хоть и не имел гроша за душой, но мог предложить девушке свой ум, энергию, будущие перспективы да и просто самого себя, молодого и, что уж говорить, красивого. Конечно, романтичная мадемуазель не могла не отозваться на его чувства. Вскоре, заручившись предварительным согласием родных, юные влюбленные начали планировать свадьбу.
Болезнь, которую в народе называли «ингландской чумой» накатила на Лодев и его окрестности внезапно. Тихий и теплый сентябрь, пахнущий сеном, созревающими каштанами и поздними розами, вдруг превратился в страшный моровой месяц, который потом еще долго вспоминали все жители Лангедока, больше всего пострадавшие от неведомой хвори.
Сделать было почти ничего невозможно. Болезнь могла начаться и закончиться в один день. Сперва заболевшего охватывал жесткий озноб и невыносимая головная боль, затем в течение нескольких часов приходил жар, а с ним и обильный пот. Больной бредил, его клонило в сон, но засыпать ему было никак нельзя. Если ему давали заснуть, обычно он уже не просыпался.
Так проходили сутки. Если в течение этого времени человек оставался жив, его уже можно было считать выздоровевшим. Но выживали лишь шесть из десяти[1].
А что же многоуважаемые доктора? Их в Лодеве и так было мало, а после начала
