Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

— Кто сказал? — выдохнула она.

Пекарня молчала.

Алый свет в старой печи дрожал ровно, без пламени, без треска, без дыма. В нём не было ничего похожего на обычный огонь. Он не облизывал камни, не просился наружу, не грел воздух так, как должен был бы. Но в комнате стало теплее, и Элина вдруг почувствовала, что снег, набившийся под подол платья, начал таять.

— Хозяйка, — шепнул Тиш, — я очень уважаю ваш деловой подход, но булки можно перенести на завтра?

Элина не ответила сразу.

Она смотрела на слово, проведённое в пыли рядом с отпечатком ладони.

“Наконец.”

Не “уходи”. Не “бойся”. Не “поздно”.

Наконец.

В этом слове было ожидание. Долгое, упрямое, почти обиженное. Будто старый дом ждал её не день, не три дня и даже не те годы, что она была женой Рейнара. Будто он ждал намного дольше, с тех самых времён, о которых мать говорила обрывками и всегда умолкала, стоило Элине задать лишний вопрос.

— Кто здесь? — спросила Элина.

Марта ойкнула.

— А вот этого, по-моему, спрашивать не надо.

— Надо, — сказала Элина. — Если я здесь хозяйка, я должна знать, с кем делю крышу.

— С крысами, сыростью и дурными слухами, — быстро сказал Тиш. — Их достаточно. Остальных можно не считать.

Половица под ногами тихо скрипнула.

Не от шага.

Сама.

По стене справа побежала тонкая дрожь. Пыль осыпалась с кривой полки. Старый дом словно потягивался после долгого сна, проверял балки, углы, потолок, щели в кладке. В глубине, за печью, что-то глухо стукнуло, потом ещё раз, уже тише.

Марта подняла подбородок, хотя пальцы на плече Тиша побелели.

— Слушай сюда, кто бы ты ни был. Мы люди мирные, но не глупые. У нас после сегодняшнего дня терпение короткое. Если пугаешь — делай это честно. Если помогаешь — тоже честно. А если просто шуршишь для важности, то у нас и без тебя забот хватает.

Тиш покосился на неё снизу вверх.

— Марта, вы сейчас ругаетесь с домом.

— А что? С людьми хуже получалось.

Элина невольно улыбнулась.

И в тот же миг в печи что-то вспыхнуло.

Не ярко. Не опасно. Просто алый свет на мгновение сложился в тонкую линию, похожую на улыбку.

Марта это увидела.

— Не смейте мне улыбаться, — сказала она печи. — Я ещё не решила, останусь ли.

Старый дом ответил длинным скрипом лестницы.

Тиш прошептал:

— Кажется, он вас тоже не нанимал.

Марта шлёпнула его по затылку, но несильно.

— Умник.

Элина подошла к стойке и медленно подняла ладонь над отпечатком. Не касаясь. Просто сравнивая.

Форма совпадала почти идеально. Те же тонкие пальцы, та же линия запястья, даже небольшой изгиб безымянного пальца. Только отпечаток в пыли был старше, глубже, словно оставлен не рукой живого человека, а памятью о ней.

Она должна была отступить.

Наверное, разумная женщина так и поступила бы: вышла на улицу, дождалась утра, позвала мастеров, стражу, чиновника от городского Совета, кого угодно, лишь бы не оставаться в проклятой пекарне наедине с шёпотом стен.

Но дворец научил Элину странной вещи: иногда самые опасные места не те, где говорят призраки, а те, где живые улыбаются тебе за столом.

Она положила свою ладонь поверх отпечатка.

Марта ахнула.

Тиш зажмурился.

Печь погасла.

Не полностью. Алый свет ушёл вглубь, будто дом задержал дыхание.

А потом под ладонью Элины пыль стала тёплой.

По стойке побежала тонкая золотистая искра. Она скользнула от её пальцев к краю мраморной плиты, затем к стене, вверх по трещине, к полке, к заколоченному окну. Доски на окне дрогнули, одна за другой, и между ними прорезалась узкая щель. Внутрь упал вечерний свет — бледный, снежный, но настоящий.

На полу проявилась линия.

Сначала Элина решила, что это трещина. Потом поняла: линия была слишком ровной. Она тянулась от стойки к печи, затем поворачивала к двери вглубь дома, почти невидимая под пылью, но теперь подсвеченная тёплым мерцанием.

— Это что? — спросил Тиш.

— Похоже на дорожку, — сказала Элина.

— Вот только не надо по ней идти, — сразу отрезала Марта. — В приличных домах дорожки ведут к кладовой. В неприличных — туда, где потом ищут только обувь.

— Дом хочет что-то показать.

— Дом мог бы сначала показать целую крышу.

Словно услышав, потолок над ними обиженно скрипнул.

Марта подняла палец.

— Не спорь. Я видела, как ты выглядишь снаружи.

Элина забрала ладонь со стойки.

На пыли остался второй отпечаток — свежий, её собственный. И рядом с первым они выглядели не как случайность, а как подпись под старым договором.

Она повернулась к Марте и Тишу.

— Вы можете выйти.

— А вы? — спросила Марта.

— Я останусь.

— Вот сразу нет.

— Марта…

— Нет. Не тем голосом вы со мной говорите. Дворец кончился. Тут, если хозяйка делает глупость, ей об этом говорят вслух.

Тиш поднял руку.

— Я тоже могу говорить вслух.

— Ты можешь молчать, — сказала Марта.

— Я лучше выйду и позову кого-нибудь.

— Кого?

Мальчишка открыл рот, потом закрыл.

Звать было некого.

Это простое понимание встало между ними тяжелее любого страха. У Элины больше не было дворцовой охраны. У Марты не было места при кухне. У Тиша, судя по всему, не было взрослого человека, который бросился бы за ним в проклятую пекарню.

Они трое стояли в доме, который город считал гиблым, и всё, что у них было, — взаимное упрямство, одна старая печать и обещание будущей булки.

Элина вдруг сказала:

— Мы не будем прятаться от собственного порога.

Марта посмотрела на неё пристально.

— Красиво сказано. Очень благородно. Почти глупо.

— Но вы останетесь?

— Разумеется. Кто-то должен сказать вам, когда красота закончится и начнётся настоящая беда.

Тиш вздохнул так, будто на него взвалили ответственность за весь край.

— Я тоже останусь. Но только потому, что дверь сама закрылась, а я не уверен, что она откроется, если попросить вежливо.

Он подёргал ручку.

Дверь открылась сразу.

Наружу ворвался холодный воздух и снежная крупа.

Тиш замер.

Марта скрестила руки на груди.

— Ну?

Мальчишка нахмурился, посмотрел на улицу, потом обратно в тёплый